Среди гостей я узнавала тех, кто приходил на примерку: пожилую даму, молодую пару, парня в костюме призрака. Их маски сменились, но голоса остались прежними.

Первым подошел мужчина в маске венецианского дожа. Он снял маску, и я увидела его лицо — бледное, испуганное, но живое.

— Я боюсь, что меня забудут, — сказал он.

— Отдайте это, — сказала я.

Он опустил руку в чашу, и дым на мгновение вспыхнул. Мужчина вздрогнул, а потом улыбнулся. Впервые за все время.

— Я свободен, — сказал он.

Он ушел. Исчез, растворился в воздухе, словно его никогда и не было. Но я знала, что он вернулся. Вернулся в свой мир, к своей жизни.

Следом подошла женщина в маске кошки. Она сняла маску, и я увидела молодое лицо, заплаканное, но красивое.

— Я боюсь остаться одна, — сказала она.

— Отдайте это, — сказала я.

Она опустила руку в чашу. Дым вспыхнул. Она улыбнулась и исчезла.

Потом подошел старик в маске шута. Он долго стоял передо мной, не решаясь снять маску.

— Я боюсь, что моя жизнь была напрасной, — сказал он.

— Отдайте это, — сказала я.

Он снял маску. Под ней было старое, морщинистое лицо, но глаза были молодыми. Он опустил руку в чашу и исчез.

Потом были другие. Девушка в маске бабочки. Мужчина в маске льва. Женщина в маске совы. Старуха в маске паука. Они подходили, называли свой страх, опускали руку в чашу и исчезали. Я не запоминала лиц. Я запоминала страхи.

И с каждым разом чаша становилась все тяжелее, а дым — все гуще. Он клубился, поднимался вверх, заволакивал потолок, и в этом дыме я видела лица. Страхи. Настоящие, живые страхи, которые они отдавали добровольно. Эти страхи шли на оплату бала и обмена — не на мой долг. Я чувствовала разницу каждой клеткой: мой взнос уже лежал в чаше отдельно, а их страхи только оплачивали их собственный выход.

Распорядитель стоял у трона и смотрел на меня. Его маска с моим лицом больше не улыбалась.

— Вы не можете этого сделать, — сказал он.

— Могу, — ответила я. — И делаю.

31 октября. 00:45

Когда последний гость ушел, я почувствовала, как устала. Ноги гудели, руки дрожали, а в горле пересохло. Но я не могла остановиться. Я знала, что это только начало.

Чаша стала тяжёлой. Дым в ней улёгся, потемнел и почти погас. Распорядитель посмотрел на неё, и в его голосе впервые не было вежливой уверенности.

— Вы оплатили бал, — сказал он. — Страхи — моя валюта. Я не могу отказаться.

Я подошла к Тимуру. Он стоял у стены, рядом с манекенами, и смотрел на Алису.

— Она здесь, — сказал он тихо. — Я вижу ее.

— Я знаю, — ответила я.

— Я должен ее спасти, — сказал он. — Я должен отдать свой страх.

— Ты уверен? — спросила я.

Он кивнул.

— Я боюсь, что не успею, — сказал он. — Я боюсь, что она меня не простит. Я боюсь, что я — причина.

Я посмотрела на него.

— Ты не причина, — сказала я. — Ты просто брат, который пытался спасти сестру.

— Я подбросил костюм, — сказал он. — Я втянул тебя в это.

— Ты сделал то, что считал правильным, — ответила я. — И теперь ты можешь все исправить.

Он кивнул. Потом подошел к чаше и опустил в нее руку.

— Я отдаю свой страх, — сказал он. — За Алису.

Дым вспыхнул. Тимур вздрогнул, покачнулся и упал на колени. Я бросилась к нему, но он поднял руку.

— Я в порядке, — сказал он. — Иди. Спаси ее.

Он выглядел не в порядке. Его руки дрожали, а взгляд был потерянным. Я посмотрела на зеркало. Отражение Тимура в нём помутнело, словно подёрнулось дымкой. Он больше не отражался чётко — только силуэт, размытый по краям. Он отдал часть себя. И я видела, что он это знает.

Я подошла к Алисе. Она стояла неподвижно, словно статуя. Маска на её лице дрогнула, словно её сдуло ветром, и спала. Под ней было бледное, заплаканное лицо. Глаза были пустыми.

— Алиса, — сказала я. — Я знаю тебя. Ты — сестра Тимура. Ты танцевала. Ты любила сцену.

Она не реагировала.

— Алиса, — повторила я. — Ты — не манекен. Ты — человек. Ты — Алиса.

И в ту же секунду что-то изменилось. Ее глаза моргнули. Она посмотрела на меня.

— Спасибо, — прошептала она. — Я ждала.

Она сделала шаг вперед. Ее движения были неуклюжими, словно она только училась ходить. Но она двигалась. Она была живой.

— Тимур, — сказала она. — Где Тимур?

Я обернулась. Тимур стоял у стены. Он смотрел на Алису, и по его щекам текли слезы.

— Алиса, — сказал он. — Прости меня.

Она подошла к нему и обняла. И они стояли так, посреди зала, среди манекенов и свечей, и плакали.

Я отвернулась. Это было слишком личное. Я не должна была это видеть.

Но прежде чем отвернуться, я успела подумать: теперь Алиса свободна. Она могла уйти с Тимуром. Могла остаться здесь, в ателье. Могла вернуться в город. Это был ее выбор. И это было правильно.

Через минуту я услышала, как Алиса тихо сказала:

— Я хочу вернуться. В город. Я слишком долго была здесь. Я хочу жить.

Тимур молчал. Потом ответил:

— Иди. Я остаюсь хранителем примерочной. Но это не значит, что я не смогу выходить. Я держу дверь. Могу быть в ателье, в мастерской, в примерочной. В город — нет, пока я держу примерочную. И в зал — только если дверь открыта и кто-то держит её с этой стороны. Я найду способ. Иди. Я найду тебя. Я обещаю.

Алиса посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Я дождусь закрытия бала, — сказала она. — Не хочу уходить, пока всё не закончится. А потом пойду. И буду ждать. Не задерживайся.

Она не исчезла. Она отошла к стене, села на низкий табурет — так, чтобы видеть Тимура, — и осталась там, среди гаснущих свечей.

31 октября. 01:00

Я подошла к Аглае. Она все еще стояла у колонны, неподвижная, словно статуя.

— Бабушка, — сказала я. — Я здесь.

Она не реагировала.

— Бабушка, — повторила я. — Это я. Вера. Твоя внучка.

И тогда она моргнула. Ее глаза посмотрели на меня, и в них появилось узнавание.

— Девочка, — сказала она. — Ты пришла.

Я взяла ее за руку. Ее ладонь была холодной, но живой.

— Я пришла, — сказала я. — И я тебя спасу.

— Нет, — сказала она. — Ты не должна.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я остаюсь, — ответила она. — По своему выбору.

Я посмотрела на нее.

— Ты говорила это раньше. В зеркале. Я не поняла тогда.

Я ждала, что она замолчит после первой фразы — каждое слово стоило ей сил. Но бал уже трещал по швам, и на эти минуты её голос стал твёрже. Видимо, правила, которые она держала, отпускали её саму.

— Я остаюсь хранительницей изнутри... — сказала Аглая. — Это не плен. Это дом. Я нужна здесь. Кто-то должен присматривать за балом.

Я не сразу поняла. Я думала, что спасу её. Что заберу домой. Но она не пленница. Она выбрала. Я не могла её спасти. Я могла только понять. И это было труднее.

— Но ты можешь вернуться, — сказала я. — Ты можешь быть со мной.

— Я не могу... — ответила она. — Я отдала свое имя. Я не могу вернуться. Но я могу остаться здесь. И это мой выбор.

— Если ты уйдёшь, что случится? — спросила я.

— Бал рассыплется... — сказала она. — Все, кто здесь, останутся без приюта. Кто-то должен держать свечи. Я выбрала это. Не жалей меня. И запомни.

— Ты — хранительница ателье. Гоша — хранитель порога. Тимур станет хранителем примерочной. Я — хранительница изнутри. У каждого своя граница. Ты держишь ателье и всех, кто входит. Гоша — порог. Тимур — примерочную и дверь в зал. Я — сам бал. Не путай.

Я посмотрела на нее. На ее глаза, в которых была печаль и любовь. На ее руки, которые держали мои.

— Я буду приходить, — сказала я. — Я буду навещать тебя.

— Я знаю, — ответила она. — Ты — хранительница. Ты можешь открывать дверь.

Я кивнула. По моим щекам текли слезы. Я не пыталась их вытереть.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя, — ответила она. — А теперь иди. У тебя еще есть дело.

31 октября. 01:30