Я вытащила из кармана свой телефон. Я вспомнила, что утром, когда Ася выходила, я успела сделать фото. Не спрашивайте, зачем. Просто сработал инстинкт.

Я открыла фотографию и показала Тимуру.

— Это она?

Тимур взял телефон. Его руки дрожали. Он смотрел на изображение Аси долго, не отрываясь.

— Да, — сказал он. — Это она.

Он отдал мне телефон. Его лицо стало серым.

Я поймала себя на странном, неуместном желании — протянуть руку и коснуться его плеча. Он выглядел так, словно вот-вот рассыплется. Мне захотелось сказать: «Тимур, дышите». Захотелось, чтобы он перестал смотреть в свой блокнот так, будто там похоронен весь мир. Я даже приподняла руку, но тут же опустила. Скрестила руки на груди и подавила это желание, списав его на усталость и страх. Сначала правда. Потом — всё остальное.

— Она была… связана с Распорядителем, — сказал он тихо. — Не просто должница. Там был другой договор. Я не имею права раскрывать его за неё. Скажу только: это было не просто про прокат.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Она ушла от него, — Тимур говорил осторожно, словно ступал по тонкому льду. — Это стоило ей отражения. Как именно это произошло, она сама расскажет, если захочет. Но она не всё вам сказала, Вера. Запомните это.

Я уставилась на него. Внутри меня снова поднималось раздражение. После его уклончивости утром, после того, как он не сказал мне о пуговице, после всех его «недоговариваний», я воспринимала каждое его слово как очередную недоговорку.

— Вы знали? — спросила я. — Вы знали, что она была там?

— Я знал, что она была, — Тимур смотрел в сторону. — Я не знал, что она вернется. И не знал, что она уже приходила сюда.

— Вы много чего не знаете, Тимур, — сказала я, чувствуя, как во мне закипает злость. — Или не говорите.

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что я на секунду замолчала.

— Я пытаюсь вас защитить, — сказал он. — Но я не всесилен.

— Тогда объясните мне, — потребовала я. — Что происходит? Что это за бал? Кто такой Распорядитель? И почему на пуговице мое имя?

Тимур тяжело вздохнул. Он снял очки, протер их краем шарфа и снова надел. На пуговицу он не смотрел. Отводил взгляд, словно она могла его укусить.

— Правила древние, — сказал он наконец. — Ты уже слышала половину от Гоши и от Аси. Пуговица — подпись. Ты её коснулась.

— Я ничего не подписывала.

— Достаточно касания. Ты взяла костюм в руки. Прочитала имя. Этого хватило.

Я вспомнила, как Ася сказала то же самое.

— А залог? — спросила я.

— Отражение, — коротко ответил Тимур. — Самое ценное, что у тебя есть.

— А если я не хочу?

— Долг может перейти на хранительницу ателье.

— На какую хранительницу? — я нахмурилась.

— На тебя. Ты владеешь ателье. Ты отвечаешь за всех, кто входит. И за все договоры, которые здесь заключаются. Примерочная — отдельная граница, у неё своя власть. А ты — хранительница ателье. Это не должность, Вера. Это факт.

— Я не хранительница ателье, — сказала я. — Я швея.

— Это уже не зависит от твоего желания.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— И что мне делать? — спросила я. — Как мне избавиться от этого?

— Я знаю только один путь: вернуть костюм. Но я не уверен, что это единственный путь. Я не всё знаю о правилах, — сказал Тимур.

— Как? Ася сказала, что его нельзя выбросить или сжечь.

— Нужно вернуть его туда, откуда он пришел. На бал.

— На бал? — я посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Вы предлагаете мне пойти на бал к Распорядителю?

— У нас нет выбора. Если ты не вернешь его до полуночи тридцать первого октября, он заберет тебя.

— Заберет? — я похолодела.

— Да, — Тимур смотрел на меня с отчаянием. — Он заберет твое имя. А потом и тебя.

Я замолчала. В мастерской повисла тяжелая тишина.

— Почему я? — спросила я. — Почему он выбрал меня?

Тимур отвернулся. Его плечи были напряжены, словно он держал на них невидимый груз.

— Потому что ты — хранительница ателье. Потому что ты можешь изменить правила. Потому что…

— Потому что что? — я шагнула к нему.

— Потому что ему нужно имя, — сказал Тимур. — Любое настоящее имя, которое он потерял. Твоё имя — самое ценное, потому что ты хранительница ателье. Но не единственное возможное.

Я смотрела на него, не понимая.

Я не поняла, что он имеет в виду. Но запомнила: не единственное. Значит, есть другое. Значит, у нас может быть выход, который он не видит.

Он вдруг замолчал и посмотрел на дверь примерочной, словно оттуда могло что-то выйти. Я проследила за его взглядом. Дверь была приоткрыта, и в щели темнело стекло.

В этот момент в мастерской что-то звякнуло.

Я обернулась. Звук шел из примерочной.

27 октября. 15:00

Я оставила Тимура в мастерской, а сама пошла в примерочную. Звук повторился. Он был похож на тихий звон стекла.

Я отдернула занавеску.

Зеркало в примерочной светилось.

Впервые я видела это так близко. В его мутной глубине, словно в тумане, начали проступать очертания. Сначала смутные, потом все более четкие.

Я увидела зал. Огромный, величественный зал с высокими колоннами из белого мрамора. Вдоль стен горели свечи в канделябрах, отбрасывая теплые, дрожащие блики на паркет. На потолке висела огромная хрустальная люстра, но она не светила, а словно впитывала в себя свет свечей.

В центре зала кружились в вальсе фигуры. Они были одеты в старинные наряды, но их лиц я не могла разглядеть. Они были в масках.

Музыка играла сама по себе. Я не видела оркестра, только слышала тихую, тягучую мелодию, которая, казалось, лилась прямо из зеркала.

Это был бал.

Я смотрела на это завороженно, не в силах отвести взгляд. Я видела, как танцуют пары, как мелькают шелка и кружева. Но что-то было не так. В этом зале не было радости. Он был полон тихой, щемящей тоски.

Я ждала голоса. Не знаю почему. Может, потому что вчерашний шепот всё ещё сидел у меня в голове. Но зеркало молчало. Только в глубине, у самого края, что-то беззвучно шевелилось, словно просило тряпку.

— Кто здесь? — прошептала я.

Ответа не было. Изображение зала начало тускнеть, словно кто-то задернул штору.

— Подожди! — крикнула я. — Ответь мне!

Но зеркало уже погасло. Оно снова стало обычным, тусклым, с мутными краями.

Я стояла перед ним, тяжело дыша.

— Вера? — в примерочную заглянул Тимур. — Что случилось?

Я обернулась к нему.

— Оно показывало бал, — сказала я. — Я видела зал. Свечи. Танцующие фигуры в масках. Но оно молчало.

Тимур побледнел еще сильнее, хотя, казалось, куда уже больше.

— Значит, Распорядитель уже знает о тебе, — сказал он. — И он начинает охоту.

27 октября. 18:00

Я стояла в примерочной перед зеркалом. В руках у меня была тряпка и флакон с серебряной полиролью. Я делала эту полироль сама по бабушкиному рецепту, который был записан на обороте ее фотографии. Спирт, лаванда и еще какие-то травы, которые я всегда собирала в конце лета.

Я нанесла полироль на тряпку и начала протирать зеркало.

— Ну давай, — пробормотала я. — Поговори со мной.

Сначала ничего не происходило. Но потом, когда я провела тряпкой по центру стекла, зеркало снова начало светиться.

Изображение зала вернулось. Но теперь оно было ближе. Я видела колонны, свечи, паркет. И вдруг прямо передо мной, словно из тумана, проступило лицо.

Это была пожилая женщина. Она была одета в старинное платье, ее темные волосы с проседью были собраны в строгий пучок. Она смотрела прямо на меня.

Я узнала ее.

— Бабушка? — прошептала я.

Это была Аглая. Она выглядела точно так же, как на старой фотографии, которая висела в мастерской. Только теперь она была живой.

Она смотрела на меня, и в ее глазах была печаль.

— Не отдавай пуговицу, — прошептала она. Ее голос был тихим, словно шелест листьев.

Я прижала ладонь к стеклу.