— Рассказывайте, — сказала я, садясь напротив нее.

Ася обхватила кружку обеими руками, словно пытаясь согреться.

— Год назад, — начала она. — Я взяла костюм через онлайн-прокат. Заказала Арлекина на Хэллоуин. Надела его на вечеринку, а потом… не вернула вовремя. Загуляла, забыла. А когда спохватилась, было уже поздно.

Она помолчала, глядя в кружку.

— Костюм я вернула через прокат на следующее утро после бала. Но залог уже был взят. Забрали не деньги — отражение. Я сбежала с бала и отдала отражение, чтобы не остаться там навсегда. Я думала, что костюм сгинул. Через год его выдали Тимуру как возврат. Я узнала об этом позже. А потом увидела его здесь.

Она сказала это слишком гладко, будто читала по бумажке. Я хотела спросить, почему Распорядитель вообще принял такой залог и почему она так упорно смотрит в сторону, но Ася уже продолжила, не давая мне вставить слово.

Я замерла с кружкой в руке.

— В смысле… забрали?

— В прямом, — Ася подняла на меня глаза. В них застыла такая тоска, что у меня защемило сердце. — Теперь я не отражаюсь в зеркалах. В витринах. В лужах. Я как вампир, только без клыков. И это еще не самое страшное.

— А что самое страшное? — шепотом спросила я.

— Люди меня забывают, — сказала она тихо. — Через минуту после разговора. Я могу подойти к человеку, сказать ему «привет», а через минуту он смотрит на меня как на пустое место. Они меня не видят. Не помнят мое лицо. Меня как будто стирают из их памяти.

Я смотрела на нее, и мне хотелось закричать. Заорать, что это бред, что так не бывает, что она сумасшедшая. Но я вспомнила записи в журнале, которые появляются сами собой. Вспомнила светящуюся пуговицу. Вспомнила шепот. И я поняла, что в этом мире, который я так старательно отгораживала от себя, возможно все.

— Почему я вас вижу? — спросила я. — Почему я помню вас?

Ася посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Потому что вы — хранительница ателье, — сказала она. — Или потому, что вы тоже… не совсем обычная. Я не знаю точнее. Но обычные люди меня не видят. А вы видите.

— Я не хранительница ателье, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста. — Я швея. Я делаю костюмы. Я не имею к этому никакого отношения.

— Пока, — сказала Ася. И в этом коротком слове было столько уверенности, что мне стало страшно.

Она поставила кружку на стол.

— Мне нужен этот костюм, Вера. Он не просто так вернулся. Я думала, что если верну его, то долг закроется. Но он не закрылся. Теперь я понимаю, что это не просто возврат. Это новая сделка.

— И кто ее заключил? — спросила я.

— Тот, кто выцарапал ваше имя на пуговице, — Ася пожала плечами. — Я не видела лица. Но я знаю, что он сделал это не просто так. Он втянул вас в игру.

— В какую игру? — я начинала терять терпение.

— В игру с Распорядителем, — Ася произнесла это слово с таким ужасом, словно оно было ругательством. — Он берёт страхи. Настоящие, свои. Это его валюта. Больше я ничего не скажу — спроси у Гоши.

— У меня нет страха, — сказала я. — Я ничего не боюсь.

Ася усмехнулась.

— Все чего-то боятся, Вера. Даже ты.

Она встала.

— Подумай об этом. У нас есть время до полуночи тридцать первого октября.

Она подошла к зеркалу в примерочной. Я хотела ее остановить, но что-то в ее движениях заставило меня замереть.

Ася остановилась перед стеклом. Она смотрела на него долго, словно собираясь с духом. А потом она подняла руку и коснулась поверхности ладонью.

— Забирай, — шепнула она.

Зеркало пошло рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Отражение Аси исчезло окончательно. Вместо него в стекле появилось густое, черное пятно, похожее на дыру. Стекло медленно помутнело, словно его затянуло дымом из глубины. Я почувствовала, как от зеркала потянуло холодом — не зимним, а каким-то подвальным, сырым. Запах мокрого асфальта и мяты стал резче, ударил в нос, а потом разом схлынул. На стекле, там, где только что была ладонь Аси, не осталось ни следа, ни отпечатка.

Только черная клякса, которая медленно пульсировала, словно живая.

Ася отдернула руку. Ее лицо побледнело, а на лбу выступила испарина.

— Что вы сделали? — прошептала я.

— Оставила залог, — сказала она, тяжело дыша. — У меня уже нет отражения. Распорядитель держит его. Но я могу оставить след. Дыру. Пока эта дыра в твоем зеркале, я связана с ателье, а не с ним. Если я не вернусь до срока, залог станет твоим долгом. Так мне сказали. Но это не единственное условие. Я не знаю всех условий. Мне говорили, что возврат костюма — не единственный путь. Если бал закрыть правильно и хранительница ателье оплатит обмен, залог может вернуться. Но как именно — я не знаю. Я не хранительница ателье. Это цена. Часть меня.

Я смотрела на черную кляксу в стекле и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Я не поняла и половины из того, что она сказала. Но я видела, что Ася говорит не всё. Она стояла, тяжело дыша, и в ее глазах было что-то ещё — не страх, а упрямая, злая решимость человека, который уже давно перестал ждать для себя хорошего. И еще я вдруг поняла, что за все утро она ни разу не сказала, почему Распорядитель вообще согласился принять у нее такое странное обязательство. Слишком гладко.

Слишком аккуратно. Я не доверяла ей. Но и выгнать ее не могла. Слишком многое сходилось.

— Если не верну, — сказала она, — останусь пустым местом навсегда.

Она взяла свою куртку и направилась к выходу.

— Ася, подождите! — крикнула я, бросаясь за ней.

Она остановилась в дверях и обернулась.

— Я вернусь, — сказала она. — Я буду ждать.

И она вышла на улицу, оставив меня стоять посреди мастерской с чувством, что меня обвели вокруг пальца.

Я подошла к витрине. Гоша снова смотрел прямо перед собой, словно ничего не произошло.

— Что это было, Гоша? — спросила я. — Что она сделала?

Гоша молчал. Слишком долго.

— Она не врала, — наконец сказал он. — Она просто не сказала всего.

27 октября. 12:00

Я сидела за столом в мастерской, пытаясь работать. Но игла путалась в нитках, а машинка заедала. Я сшивала заказ для одной постоянной клиентки, которая хотела переделать старую шубу в пальто. Но мои мысли были далеко.

В кармане фартука что-то ткнулось мне в бедро. Я машинально сунула руку и нащупала толстую иглу. Ту самую, из вчерашнего утра. Она всё ещё была тёплой. Я смутно помнила, что сунула её туда вчера, когда возилась с пуговицей, но отчего-то казалось, что она могла оказаться там и сама. Выкладывать я не стала. Слишком много странностей для одного ателье.

Я вспоминала Асю. Ее глаза. Ее голос. Ее отчаяние.

В этот момент колокольчик над дверью звякнул.

Я подняла голову. На пороге стоял Тимур.

Он был одет в свое неизменное пальто с кистями, шарф, намотанный до самого носа, и очки в тонкой оправе. В руке он держал свой блокнот.

— Вы вернулись, — сказала я, откладывая шитье.

— Я же обещал, — Тимур прошел в мастерскую, стряхивая с плеч невидимые пылинки. — У нас мало времени. Нам нужно поговорить.

— О чем? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ. — О бале? О пуговице? Или о той девушке, которая только что была здесь?

Тимур замер. Его лицо побледнело.

— Девушка? — переспросил он. — Какая девушка?

— Ася, — я внимательно следила за его реакцией. — Она приходила за костюмом. Сказала, что год назад оставила залог.

Тимур резко выдохнул. Он опустился на стул, словно у него подкосились ноги.

— Ася… — прошептал он. — Она была здесь?

— Вы ее знаете? — спросила я.

Тимур молчал. Он смотрел в свой блокнот, словно искал там ответ. Я заметила, как сильно он сжимает его — корешок тихо трещал, а костяшки пальцев побелели. Блокнот был не просто записной книжкой. Он держал его, не выпуская из рук, как щит. Но я видела, как он иногда черкал там, коротко и быстро, словно записывал что-то для себя.

— Я знал, что она вернется, — наконец сказал он. — Я просто не думал, что так скоро. И я не знал, что она уже здесь.