— Папа приедет? — спросил он меня однажды вечером, и я замерла, не зная, как реагировать на это слово, произнесённое так буднично, будто оно всегда было частью его словаря.

— Хочешь, чтобы приехал? — спросила я осторожно.

— Хочу, — кивнул Матвей с той детской прямотой, которая не оставляла места для взрослых сомнений.

Я позвонила Тимуру в тот же вечер.

— Он назвал тебя папой, — сказала я без предисловий.

На другом конце повисла долгая тишина, и когда Тимур наконец заговорил, голос его дрожал.

— Я сейчас приеду, — сказал он. — Если можно.

Он приехал через двадцать минут, хотя обычно дорога от офиса занимала не меньше сорока, и, увидев его на пороге, растрёпанного, запыхавшегося, с всё тем же букетом ромашек, который он теперь неизменно покупал по дороге, Матвей радостно бросился к нему навстречу с криком «Папа!».

Я наблюдала за этой сценой из дверного проёма, чувствуя, как что-то внутри меня — застарелая обида, недоверие, боль двух лет одиночества — на мгновение отступает перед этой простой, безусловной радостью ребёнка, наконец получившего то, что ему причиталось с рождения.

Ирина Викторовна узнала о моём возвращении и о существовании Матвея быстрее, чем мне хотелось бы. Она появилась на пороге нашего дома через два дня, в сопровождении адвоката. Выглядела она постаревшей — арест мужа и крах семейной репутации явно оставили след, — но осанка оставалась всё той же, надменной, отработанной десятилетиями.

— Вероника, — сказала она с той же фарфоровой улыбкой, которую я помнила слишком хорошо, — нам нужно обсудить будущее моего внука.

— Будущее моего сына я буду обсуждать сама, — отрезала я.

— Дорогая, пойми, — она сделала шаг вперёд, — Матвей — единственный наследник рода Важновых.

— Мама, — раздался голос Тимура позади меня — он приехал буквально следом, будто предчувствуя этот визит. — Прекрати немедленно.

Ирина Викторовна обернулась к сыну с выражением искреннего удивления.

— Тимур, я всего лишь…

— Ты всего лишь пытаешься снова решать за других людей, как решала всю жизнь, — сказал он твёрдо. — Вероника — мать моего сына, и ты будешь разговаривать с ней уважительно, или не будешь разговаривать вовсе.

— Она никогда не была тебе парой, — процедила Ирина Викторовна, не удержавшись от старой привычки, хотя в её голосе впервые за долгое время прозвучала не столько злоба, сколько отчаяние женщины, потерявшей контроль над собственной жизнью. — Ты мог бы жениться на ком угодно, а вместо этого…

— А вместо этого я люблю её, — перебил Тимур. — Любил всегда, все эти два года, и не собираюсь оправдываться перед тобой за это. Если ты не можешь это принять — что ж, тогда тебе придётся привыкать видеться с внуком реже.

Ирина Викторовна замолчала, явно не ожидая такого отпора от сына, который прежде всегда, при всей своей твёрдости в бизнесе, уступал ей в семейных вопросах.

— Хорошо, — сказала она наконец сухо. — Я подумаю над своим тоном.

Она ушла, не попрощавшись толком, а Тимур повернулся ко мне с извиняющимся выражением лица.

— Прости её, — сказал он. — Она злится на весь мир — на отца, на меня, на саму себя — и срывается на первом, кто попадётся под руку.

— Спасибо, что заступился, — сказала я искренне.

— Я всегда буду теперь заступаться, — сказал он. — Я слишком долго молчал, пока она унижала тебя за нашим столом. Больше не буду.

Слухи о возвращении Вероники Прохоровой — так меня по-прежнему называли в тех редких статьях, где кто-то из светских хроникёров упоминал имя бывшей жены Тимура Важнова, — расползлись по деловым и светским кругам Москвы быстрее, чем я могла предположить.

Максим, вернувшись с очередной встречи, рассказал Артёму, что уже слышал минимум три версии произошедшего: что я сбежала от Тимура из-за его романа с Алиной (это было ближе всего к правде), что я родила ребёнка от какого-то олигарха на Кипре, и — самая абсурдная — что меня вообще похитили и держали в заложниках два года.

— Ты как, справляешься со всем этим цирком? — спросил Артём однажды, кладя передо мной раскрытый на нужной странице глянцевый журнал, который он предусмотрительно принёс, чтобы я не наткнулась на статью случайно и не расстроилась сильнее, чем нужно.

Я прочитала заметку — короткую, полную домыслов, с размытой фотографией меня и Тимура на приёме у Максима, — и почувствовала неприятный укол узнавания собственной жизни в чужих, искажённых словах.

— Раздражает, — призналась я. — Но, если честно, уже не так сильно, как раздражало бы три года назад. Тогда я бы, наверное, неделю переживала из-за каждого комментария под статьёй.

— Значит, ты действительно изменилась, — усмехнулся Артём.

Тимур позвонил мне в тот же вечер, встревоженный.

— Я разберусь с этим, — сказал он твёрдо. — Найму лучших пиарщиков, подам в суд на пару особенно наглых изданий, если понадобится.

— Не нужно, — сказала я, к собственному удивлению обнаружив, что говорю это искренне, а не просто из вежливости. — Пусть пишут что хотят. Мне важнее, что думает Матвей, когда просит почитать ему сказку, а не что думает какой-то безымянный редактор глянцевого журнала.

— Ты стала намного мудрее, чем я тебя помню, — сказал Тимур тихо.

— Я всегда была такой, Тимур, — сказала я. — Просто раньше не считала нужным говорить об этом вслух — боялась испортить твои отношения с семьёй. Теперь мне нечего терять, так что мне, наконец, есть что сказать.

Глава 10

Алина Соловьёва появилась в моей жизни во второй раз без предупреждения — так же, как когда-то появилась в ней впервые, только на этот раз не в виде фотографии на экране телефона, а во плоти, у ворот университета, где я снова преподавала — на ту самую полставки, которую когда-то оставила, уезжая из Москвы, и которую с радостью вернула мне заведующая кафедрой, едва узнав о моём возвращении.

Я как раз выходила после последней пары, всё ещё думая о том, простит ли меня группа за внеплановую контрольную, когда увидела её — прислонившуюся к дорогой машине, безупречную, в чёрном кожаном пальто, будто сошедшую со страниц того самого глянцевого журнала, что писал обо мне месяц назад.

— Вероника, — сказала она, отталкиваясь от машины и подходя ко мне с той же лёгкой, снисходительной улыбкой, которую я помнила по фотографиям двухлетней давности. — Или мне называть тебя Соколовой? Слышала, ты сменила фамилию. Как… практично.

Внутри меня будто что-то оборвалось — целый ворох эмоций, которые я, казалось, давно похоронила, разом поднялся на поверхность: унижение той сцены на улице в Санкт-Петербурге, бессонные ночи, тошнота, слёзы в гостиничном номере. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, а руки сжимаются в кулаки внутри карманов пальто.

— Что тебе нужно, Алина? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от с трудом сдерживаемой ярости.

— Просто хочу поприветствовать старую знакомую, — она склонила голову набок, разглядывая меня с тем оценивающим прищуром, каким разглядывают вещь на распродаже. — Слышала, вы с Тимуром снова… общаетесь. Мило. У вас, кажется, даже ребёнок общий.

— Не понимаю, тебя это как-то касается, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок — не от страха, а от абсурдности происходящего: эта женщина, из-за которой я два года считала себя недостаточно хорошей, стояла сейчас передо мной и разговаривала со мной так, будто имела на это какое-то право.

— Касается, — сказала Алина, и улыбка на мгновение сползла с её лица, обнажив что-то более острое. — Потому что я тоже когда-то была частью его жизни. И я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты снова разрушаешь всё, что могло бы получиться у меня.

— У тебя? — я не удержалась от короткого, недоверчивого смешка. — Алина, свадьба сорвалась не из-за меня. Она сорвалась, потому что твой и его отец пытались разорить компанию Тимура, а Тимур в ответ разоблачил своего отца. Я тут вообще ни при чём.