Но была и другая часть, тихая и упрямая, которая всё это время, несмотря ни на что, продолжала помнить, каково это — быть любимой этим человеком по-настоящему, до того как всё рухнуло. И эта часть, как я ни старалась её заглушить, теперь говорила громче.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — И не прошу немедленного прощения. Прошу только возможность заслужить его — постепенно, день за днём, поступком за поступком, а не словами.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но медленно, Тимур. Очень медленно. И без всяких игр, без утаивания правды, какой бы неудобной она ни была.

— Без игр, — пообещал он. — Клянусь тебе.

Глава 14

Ухаживания Тимура — иначе это было не назвать — начались на следующий же день. Он не присылал больше огромных букетов, как делал это в самом начале нашего знакомства три с половиной года назад.

Вместо этого он приезжал по вечерам, чтобы почитать книжку Матвею перед сном, или привозил простые, но такие правильные вещи: горячий чай в холодный день, когда я допоздна проверяла студенческие работы — я снова начала брать несколько часов в неделю в университете, — детское питание той самой марки, которую предпочитал Матвей.

Он приезжал не каждый вечер — иногда пропадал на два-три дня, ссылаясь на дела в компании, а я, к собственному удивлению, ловила себя на том, что жду его звонка с гораздо большим нетерпением, чем хотела бы себе признаться.

Каждый раз, когда его машина останавливалась у нашего дома, Матвей срывался с места, стоило только услышать хлопок автомобильной двери, и мчался к окну, тыча пальчиком в стекло и радостно повторяя единственное освоенное им слово: «Папа! Папа!»

— и в этом простом, безусловном детском счастье было что-то, от чего у меня каждый раз перехватывало дыхание.

— Смотри, тут мишка, — говорил Тимур, усадив Матвея на колени с потрёпанной картонной книжкой, и тыкал пальцем в картинку.

— Ми-ка! — с восторгом повторял Матвей, шлёпая ладошкой по странице.

— Правильно, мишка, — Тимур взъерошил ему волосы, и я, наблюдая за ними из дверного проёма с чашкой чая в руках, почувствовала, как что-то внутри меня тает — медленно, против воли, но необратимо.

Однажды он застал меня совсем без сил — я так увлеклась проверкой курсовых, что напрочь забыла об ужине, а Матвей уже канючил, что голоден. Тимур, оценив обстановку одним взглядом, молча вышел и через полчаса вернулся с пакетами из ресторана — не фастфуд, а настоящий, ещё горячий домашний ужин, будто заказанный специально под наши вкусы.

— Ты не обязан этого делать, — сказала я, чувствуя, как к глазам подступают неожиданные слёзы благодарности.

— Обязан, — возразил он, расставляя тарелки. — Раз уж я отнимаю у тебя вечера своими визитами, самое меньшее, что могу сделать, — накормить тебя как следует, пока ты спасаешь очередное поколение искусствоведов.

— Не могу поверить, что он вот так, каждый день, — призналась я Марине во время одного из наших вечеров за чаем.

— А ты позволяешь себе хоть немного радоваться этому? — спросила она мягко.

— Боюсь, — призналась я честно. — Боюсь снова довериться и снова оказаться обманутой. А ещё боюсь, что если я слишком быстро его прощу, то предам саму себя — ту, что два года училась справляться в одиночку.

— Вероника, — Марина вздохнула, — я знаю тебя почти десять лет. Ты не наивная девочка, которая не видит очевидного. Если ты чувствуешь, что стоит дать ему шанс — доверься этому чувству, но на своих условиях, в своём темпе. Прощение — это не значит забыть. Это значит решить, что боль из прошлого не будет управлять твоим будущим.

— Когда ты успела стать такой мудрой? — я невольно улыбнулась.

— Всегда была, — фыркнула Марина, — просто ты слишком редко спрашивала моего мнения, пока была замужем за миллиардером.

Мы обе рассмеялись, и на мгновение всё снова стало легко, как в те времена, когда самой большой нашей проблемой был выбор ресторана для встречи.

Артём, наблюдавший за постепенным сближением Тимура и меня со стороны, однажды прямо сказал мне за завтраком:

— Знаешь, я не буду делать вид, что мне легко смотреть, как ты снова открываешься этому человеку после всего, что случилось. Но я вижу, как он смотрит на тебя и на мальчика. Это не притворство, Вероника.

— Ты не против? — спросила я осторожно.

— Против того, чтобы ты была счастлива? — он усмехнулся. — Никогда. К тому же, — добавил он с лукавой улыбкой, — мне, кажется, пора и о собственной личной жизни задуматься, а не только о твоей.

— Кто-то конкретный на примете? — поддразнила я.

— Пока секрет, — он подмигнул, и я поняла, что расспрашивать дальше бесполезно — Артём умел хранить тайны не хуже профессионального разведчика, когда хотел.

Первое настоящее свидание Тимур организовал спустя месяц после нашего примирительного разговора в машине. Марина вызвалась посидеть с Матвеем, а Тимур появился на пороге с букетом полевых ромашек — не роз, не орхидей из элитной флористики, а простых, немного мятых ромашек.

— Странный выбор, — заметила я, принимая букет.

— Я помню, что ты как-то сказала, что розы — это скучно, — сказал он, слегка смущённо. — Три года назад.

Я помнила. Едва-едва, где-то на дне памяти, но помнила — и то, что он сохранил эту крошечную деталь через все эти годы, тронуло меня сильнее, чем любой самый дорогой подарок.

Мы поехали не в ресторан, а на маленькую крышу одного из его бизнес-центров, куда вела скрытая от посторонних лестница. Там, среди кадок с цветами и гирлянд огоньков, был накрыт простой стол на двоих — никакой обслуги, только он сам, разогревший еду из ближайшей пиццерии, которую мы когда-то заказывали в самом начале нашего знакомства.

— Помнишь эту пиццерию? — спросил он, разливая вино.

— На Малой Бронной, — сказала я, невольно улыбаясь. — Мы заказали оттуда еду в нашу первую неделю знакомства, потому что оба были слишком нервными, чтобы готовить ужин самим.

— Я тогда сжёг яичницу, пытаясь произвести на тебя впечатление, — признался он со смехом.

Мы разговаривали несколько часов — не о разводе, не о Кирилле, не об Аркадии Петровиче, а о простых вещах, которые когда-то составляли основу нашей близости: о фильмах, которые оба пересматривали десятки раз, о нелепых привычках его матери, о том, как Матвей на днях наконец выговорил слово «собака», а теперь тычет пальцем в каждую дворнягу на улице и радостно кричит «бака! бака!», пугая прохожих своим энтузиазмом.

— Он же раньше говорил «гав-гав», — заметил Тимур, не сдержав улыбки.

— Прогресс, — я пожала плечами с притворной серьёзностью. — Скоро заговорит полными предложениями и начнёт качать права.

— Весь в мать, — сказал Тимур с нежностью. — Уже сейчас такой же упрямый.

— Скорее в отца, — возразила я. — Упрямства ему точно от тебя досталось с избытком.

Мы оба рассмеялись, и на мгновение показалось, будто время отмотало назад, к тем годам, когда смех между нами был лёгким и естественным, не требующим усилий.

— Знаешь, чего мне не хватало эти два года больше всего? — спросила я, глядя на огни вечерней Москвы под нами. — Не роскоши. Не денег. Вот этого. Возможности быть просто собой рядом с кем-то, кто видит меня настоящую.

— Я тоже скучал по этому, — сказал Тимур тихо. — По тебе настоящей. Знаешь, за все эти два года я ни разу никому не смог сказать того, что мог сказать тебе, не подбирая слов. Мне казалось, что я разучился быть просто человеком, а не генеральным директором с безупречной репутацией.

— А сейчас? — спросила я осторожно.

— А сейчас, сидя здесь с тобой, я впервые за долгое время чувствую себя собой, — сказал он. — Не тем, кем должен быть для отца, для совета директоров, для прессы. Просто собой.

Он взял мою руку через стол, и я не отняла её.

— Спасибо, что дал мне время, — сказала я тихо. — Не торопил, не давил, не пытался всё исправить одним красивым жестом.