Тимур долго смотрел на эту короткую, холодную фразу, чувствуя, как внутри что-то обрывается — она вычитала документы, которые он составил для отвода глаз, вычитала их достаточно внимательно, чтобы понять их истинный смысл, и вернула ему обратно единственным доступным ей способом — гордым отказом взять хоть что-то, что формально ей не принадлежало.

Он нашёл записку на кухонном столе, придавленную обручальным кольцом.

«Мы всё равно уже разведены. Зачем мне оставаться здесь? Спасибо за быстрый развод. И прощай».

Соседка, встретившая его во дворе с ключами, которые Вероника оставила ей, только развела руками:

— Она уехала несколько дней назад, Тимур Аркадьевич. Куда — не сказала. Просила передать вам ключи и всё.

Он сел на пол кухни — прямо там, где стоял, — и впервые за долгие годы, с самого детства, заплакал по-настоящему.

К утру он уже нанял лучшее детективное агентство Москвы. Сам он не мог позволить себе бросить всё и уехать искать её лично — совет директоров, следствие по делу отца, десятки неотложных дел требовали его присутствия в городе, — но он поднял на ноги все возможные каналы, готовый потратить любые деньги и любое время, чтобы найти женщину, которая исчезла из его жизни в ту самую ночь, когда он наконец стал свободен.

Недели превращались в месяцы. Детективы находили обрывочные следы — билет на поезд до Новосибирска, купленный на её собственное имя, — а дальше, уже в самом городе, след обрывался начисто: ни съёмного жилья на её имя, ни трудоустройства, ни единой зацепки.

Ирина Викторовна, узнавшая о преступлениях и аресте мужа прямо на глазах у половины Москвы, в последующие недели металась между яростью на него за собственное унижение и яростью на сына за то, что он выбрал именно такой, максимально публичный способ разоблачения. Она то приезжала к Тимуру с требованиями «немедленно вытащить отца», то, спустя неделю, сама же признавала сквозь зубы, что Аркадий Петрович заслужил каждый день своего срока.

— Тебе нужно двигаться дальше, — сказала она однажды, спустя полгода после исчезновения Вероники, за одним из тех редких совместных обедов, которые Тимур из чувства сыновнего долга продолжал устраивать, несмотря на её характер. — Я познакомлю тебя с достойными девушками. Хватит цепляться за призрак.

— Мама, — сказал он тогда тихо, но твёрдо, — я скорее проведу всю жизнь в одиночестве, чем женюсь на ком-то кроме Вероники. И если это действительно случится — вы с отцом будете в этом виноваты. Только вы.

Ирина Викторовна замолчала, и с тех пор, вопреки собственному характеру, больше никогда не поднимала эту тему всерьёз.

Глава 7

Настоящее время

Тимур появился на пороге нашего дома на следующий же вечер — адрес найти оказалось несложно, стоило только заплатить нужным людям.

Я открыла дверь, ожидая курьера с продуктами, и застыла на пороге, узнав знакомый силуэт. Тимур стоял передо мной с решительным, почти отчаянным выражением лица. Всё во мне одновременно взмолилось захлопнуть дверь и распахнуть её шире — знакомое, изматывающее раздвоение, которое, казалось, я обречена испытывать при каждой нашей встрече отныне и навсегда.

— Тебе нельзя сюда приходить, — сказала я, пытаясь закрыть дверь, но он придержал её рукой.

— Пожалуйста, — сказал он тихо. — Пять минут. Только выслушай меня.

В этот момент из глубины дома донёсся детский плач — Матвей, разбуженный шумом.

Лицо Тимура изменилось мгновенно — шок, растерянность.

— У тебя есть ребёнок? — прошептал он.

Я поняла, что скрывать дальше бессмысленно, и молча посторонилась. Он вошёл, как во сне, и остановился в дверях детской, глядя на маленького мальчика, который стоял в кроватке, держась за перила, и смотрел на незнакомца тёмными, совершенно узнаваемыми глазами.

Тимур замер, будто получил физический удар.

— Мой… — прошептал он, прижав ладонь ко рту. — У меня есть сын.

Я смотрела на эту сцену, чувствуя, как внутри меня одновременно разворачивается несколько противоречивых бурь. Часть меня — та, что два года защищала своего сына от всего мира в одиночку, — хотела встать между ними, забрать Матвея, спрятать его, будто одно только присутствие Тимура могло причинить вред.

Другая часть, куда более тихая и застарелая, наблюдала за выражением абсолютного, беззащитного благоговения на лице этого мужчины и чувствовала, как к глазам подступают слёзы — потому что именно так, наверное, и должен был выглядеть отец, впервые увидевший своего ребёнка, если бы жизнь сложилась иначе.

Именно в этот момент внизу хлопнула входная дверь, и по коридору послышались шаги Артёма, вернувшегося с прогулки. Я увидела, как лицо Тимура вмиг изменилось — благоговение сменилось чем-то куда более настороженным и холодным, стоило ему сопоставить возраст мальчика с тем, как долго я живу в этом доме с другим мужчиной.

— Сколько ему? — спросил он резко, уже другим голосом.

— Год и три месяца, — ответила я, не понимая пока, куда он клонит.

Он быстро, почти лихорадочно, что-то посчитал в уме, и я увидела, как в его глазах разгорается дикое, совершенно необоснованное подозрение.

— Значит, вот в чём дело, — процедил он, оборачиваясь к двери, за которой раздавались шаги Артёма. — Если посчитать назад... это могло случиться ещё до развода. Пока мы были женаты. Или сразу после. От него?

— Как ты смеешь даже предполагать такое, — сказала я, чувствуя, как во мне закипает вся накопленная за два года боль. — Это ты первый так поступил со мной. Подсунул мне бумаги на развод и специально отвлек, чтобы я ничего не поняла. Планировал свадьбу с другой женщиной. И при этом продолжал возвращаться в нашу постель, а потом звонить мне каждый вечер, как ни в чём не бывало.

Голос мой дрогнул.

— Знаешь, что было хуже всего, Тимур? Не сами документы. Не Алина. А то, что где-то внутри я сразу поверила твоему отцу. Не удивилась. Потому что мне годами намекали — и твоя мать, и весь ваш круг, — что я тебе не пара. Я просто наконец услышала прямое подтверждение тому, во что меня годами заставляли поверить.

— Поверила отцу? — Тимур резко поднял на меня взгляд, явно сбитый с толку. — О чём ты? Он же не должен был иметь к этому никакого отношения — я специально просил его держаться от тебя подальше.

Я невесело усмехнулась.

— Значит, просьба не сработала, — сказала я. — Он приезжал в наш с тобой дом. Лично. Сидел в нашей гостиной и рассказывал, что мы уже разведены, что ты слишком мягкотел, чтобы сказать мне это в лицо, и что мне пора собирать вещи.

Лицо Тимура побелело.

— Он приезжал к тебе? Когда?

— За месяц до твоей несостоявшейся свадьбы, — сказала я. — Показал мне копию документов. Даже пошутил, что хотя бы ты не оказался глупцом и не оставил мне ничего сверх положенного.

Тимур прикрыл глаза, и я увидела, как желваки на его скулах ходят от с трудом сдерживаемой ярости.

Он молчал долго, потрясённый настолько, что, казалось, забыл, как дышать.

— Мне нужно поговорить с ним, — сказал он наконец глухо, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Я и подумать не мог, что он посмеет вмешаться настолько напрямую.

— Это была твоя вина, что мы вообще оказались в этой ситуации, — сказала я тихо, но твёрдо.

Он не нашёл, что ответить.

Я стояла посреди собственной гостиной, глядя на человека, которого когда-то любила больше жизни, и с горечью осознавала, что даже сейчас, произнося эти обвинения — справедливые, выстраданные, — какая-то часть меня продолжала искать в его лице подтверждение того, что он всё ещё способен на настоящую любовь, а не только на разрушение.

Это открытие пугало меня едва ли не больше, чем сам факт его появления на пороге: я думала, что похоронила эти чувства глубоко и навсегда, а оказалось, что они просто ждали своего часа, притаившись где-то под коркой обиды и защитного гнева.

В этот момент в комнату вошёл Артём, привлечённый повышенными голосами, и остановился в дверях, быстро оценивая обстановку — напряжённые плечи Тимура, мои сжатые кулаки, всхлипывающего на руках у няни Матвея.