— Ты совсем не звонила эти два года, — сказала мама с укором, разливая чай. — Мы же с ума сходили от беспокойства, Ника. Хоть бы весточку прислала.

— Я оставила вам записку перед отъездом, — сказала я осторожно, чувствуя, как старая обида уже начинает подниматься на поверхность. — И вы прекрасно знали, что я жива — Марина наверняка передавала вам, что со мной всё в порядке.

— Это разве то же самое, что слышать твой собственный голос? — мама покачала головой с видом оскорблённой добродетели.

Я промолчала, решив не портить разговор с самого начала, хотя внутренний голос уже настойчиво нашёптывал, что добром это не кончится.

Но уже через полчаса, за чаем, отец прочистил горло и произнёс ту самую фразу, которую я так боялась услышать:

— Ника, раз уж вы с Тимуром снова вместе, может, поговоришь с ним? У нас опять небольшие трудности с деньгами, а он ведь никогда не отказывал…

Что-то во мне похолодело.

— Мы не снова вместе, — сказала я тихо. — Мы просто пытаемся понять, возможно ли это. И даже если бы были — нет, папа. Больше нет.

— Почему нет? — отец нахмурился, будто мой ответ был капризом, а не принципиальной позицией. — Он же миллиардер, Вероника. Для него эта сумма — тьфу, пыль. А для нас с матерью — вопрос выживания.

— Вопрос выживания у вас возникает каждый раз, когда очередной «перспективный проект» отца прогорает, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать от с трудом сдерживаемого гнева. — Сколько раз я уже это слышала за свою жизнь? Десять? Двадцать?

— Ника, — начала мама, — не будь такой жестокой с родным отцом…

— Нет, — повторила я твёрже, чувствуя, как во мне поднимается вся застарелая обида. — Вы ни разу за эти два года не спросили, жива ли я, не нужна ли мне помощь, пока я одна, беременная, скрывалась в чужом городе.

Ни одного звонка, ни одного сообщения через Марину с вопросом, как у меня дела, всё ли хорошо с ребёнком. А теперь, когда узнали, что у меня, возможно, снова есть доступ к деньгам Важновых, вдруг соскучились по внуку?

Родители переглянулись, и в этом взгляде было красноречивее любых слов.

— Ты несправедлива, — попытался возразить отец, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Вы больше никогда ничего не получите ни от меня, ни от Тимура, — сказала я, вставая и забирая Матвея на руки. — Если захотите видеться с внуком — искренне, без всяких условий, без единого упоминания денег, — я подумаю. Но денег больше не будет. Никогда.

Я ушла, не дожидаясь ответа, и впервые за долгое время почувствовала не вину за собственную резкость, а облегчение — будто наконец захлопнула дверь, которую следовало закрыть уже очень давно.

Тимур, которому я рассказала об этом разговоре тем же вечером, выслушал молча, а потом взял меня за руку.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку, — сказал он. — В следующий раз, если решишь встретиться с ними, возьми меня с собой. Не потому что тебе нужна защита — ты прекрасно справилась сама, — а потому что я хочу быть рядом, когда тебе трудно. Во всём. Даже в том, что касается твоей семьи, а не только моей.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри при этих словах. — Знаешь, забавно: я всю жизнь боялась разочаровать родителей, боялась их гнева, если откажу им. А оказалось, что самое освобождающее чувство в мире — это просто сказать «нет» и не оглядываться.

— Ты никому больше ничего не должна доказывать, — сказал Тимур. — Ни им, ни моей матери, ни всей Москве. Только себе и Матвею.

Глава 17

Прошло почти четыре месяца с момента нашей случайной встречи на приёме, прежде чем я почувствовала, что готова сделать следующий шаг. Тимур ни разу не поторопил меня, ни разу не позволил себе намёка на нетерпение.

Наш первый поцелуй за два с половиной года случился совершенно не так, как я себе это представляла — не в романтической обстановке, а на кухне, посреди буднего вечера, когда Тимур помогал мне мыть посуду после ужина. Он замер, спрашивая взглядом разрешения, и я, вместо ответа, сама сократила последние сантиметры между нами.

— Прости, — сказал он, отстранившись через несколько мгновений. — Я не должен был…

— Тимур, — сказала я, всё ещё держа его за отвороты рубашки, — заткнись уже, пожалуйста.

Он рассмеялся — впервые за долгое время искренне, всем телом, — и притянул меня обратно.

С того вечера мы стали чем-то большим, чем просто родители, вежливо сосуществующие ради ребёнка. Не сразу — постепенно, осторожно, будто заново учась доверять друг другу, — но неотвратимо. Мы начали проводить больше времени втроём: воскресные прогулки в парке, где Матвей гонял голубей с восторженным визгом, вечера с кубиками на полу гостиной, которые неизменно заканчивались тем, что Матвей с довольным кряхтением сносил ногой построенную Тимуром башню и требовал строить заново.

Тимур

За два дня до того вечера на веранде Тимур заехал к Максиму — за советом, в котором никогда прежде не признался бы, что нуждается.

— Хочу сделать ей предложение, — сказал он, без предисловий садясь в кресло в кабинете друга. — И боюсь облажаться.

Максим отложил документы, которые просматривал, и посмотрел на него с искренним удивлением, быстро сменившимся широкой улыбкой.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, ты собираешься ходить вокруг да около ещё лет пять. Что не так с планом?

— В прошлый раз я сделал предложение на крыше — просто, честно, от всего сердца, — сказал Тимур. — И это ничего не значило в итоге, потому что через три года я предал всё, что тогда пообещал. Боюсь, что бы я ни придумал теперь, это будет выглядеть фальшиво на фоне того, что случилось.

— Так не пытайся переплюнуть прошлый раз, — пожал плечами Максим. — Ты вообще спрашивал её, что ей сейчас нужно, а не как эффектнее обставить момент?

Тимур задумался.

— Она говорила, что ей не хватало простоты. Возможности быть собой, а не декорацией, — сказал он медленно.

— Ну вот тебе и ответ, — Максим развёл руками. — Не нужно ничего переплёвывать и ничего изобретать заново. Найди что-то настоящее. Простое кольцо, тихое место, честные слова. Поверь мне, женщины, прошедшие через то, через что прошла она, ценят искренность выше любой постановки.

— А если она откажет? — спросил Тимур тихо, впервые за весь разговор позволив себе прозвучать по-настоящему уязвимо. — Что, если для неё всё это — слишком рано, слишком опрометчиво?

— Тогда ты подождёшь ещё, — сказал Максим просто. — Столько, сколько понадобится. Ты уже ждал два года, Тимур. Ещё немного точно не убьёт.

— Когда ты успел стать экспертом по отношениям? — усмехнулся Тимур.

— Я не эксперт, — Максим покачал головой. — Просто наблюдатель со стороны, который два года смотрел, как мой самый упрямый друг медленно сходит с ума от тоски по одной-единственной женщине. Такое трудно не заметить.

Тимур ушёл от Максима в тот вечер с простым планом — никакой пышности, никакой публичности, только он, она и обещание больше никогда ничего не скрывать. Спустя два дня, сидя напротив Вероники на веранде их нового дома с простым кольцом в кармане, он был благодарен другу больше, чем когда-либо признавался вслух.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказал Тимур однажды вечером, когда мы сидели на веранде нашего дома, глядя на вечерний сад. — Но обещаю, что приму любой ответ.

— Спрашивай, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я знаю, что технически мы уже давно не муж и жена, — сказал он, доставая из кармана небольшую бархатную коробочку — не ту роскошную, ослепительную, что он подарил мне три с половиной года назад, а простое, изящное кольцо. — Но я хочу спросить тебя снова. Без спешки, без подтекста, без тайных планов, спрятанных за поцелуями. Вероника, ты выйдешь за меня замуж во второй раз?