Дальше вереница из трёх грузовиков. Обошёл их разом на длинном подъёме, выбрав момент пустой встречки, и снова вырвался на оперативный простор.
В носу щипало, глаза слезились от плотного встречного потока. Я улыбнулся.
Вот оно. Настоящее.
Аттестации, бланки, зелёные штампы, подставы Пономаренко — всё это осталось там, в Гатчине. Здесь была лишь дорога, ветер и небо. И я один. Без напарников, без начальников, без бумаг. Только мотоцикл, мана в источнике, а на поясе револьвер и рунный нож.
Я ехал и думал о даре, который открылся у меня на пятом уровне. Красный контур. Я так и не понял до конца, как он работает. Точнее, думал, что понял, но потом всё снова перевернулось с ног на голову.
Ещё несколько недель назад я и представить не мог, что буду видеть одержимых на расстоянии. Но оказалось, что вижу не всех. Только определённый вид одержимости: «сосуществование». Два существа в одном теле — душа реципиента и иномирец. Один из самых отвратительных вариантов. Демон, вселившийся в человека, выдавливает настоящего хозяина на задворки разума, пользуется его памятью, живёт его жизнью и медленно тянет из него живительную силу.
Я стиснул руль.
Луга осталась позади, трасса тянулась на юг. По обе стороны дороги зелёные поля, такие яркие, что резало глаза. Кое-где уже колосилась пшеница. Перелески, одинокие деревни, белые стволы берёз у колодцев…
Но были и другие иномирцы, которых мой дар не определял. Так называемый вид «экстирпации»: душа реципиента поглощена пришельцем или изгнана ещё до вселения. Именно такие попадались мне в Курортном и в Хельсинки. Значит, дар нужно развивать дальше, научиться видеть и их. Вот только как? Я пока не знал.
Инструкции ордена на этот счёт были чёткими, отточенными за столетия борьбы с иномирной скверной:
Нашёл попаданца — изгони.
Не можешь изгнать — доставь в орден.
Не можешь доставить — уничтожь, не колеблясь.
Просто. Без оговорок.
Но как же тогда Красин?
Попаданец. И при этом под покровительством не только ордена, но и самого Императора. Значит, он был настолько полезен империи, что с ним не просто смирились, а возвысили. Выходит, в стране существовали попаданцы, которых терпели и даже использовали на благо короны. Но это никак не вязалось с догматами ордена.
Я прижался к баку и прибавил ходу. Обошёл пару грузовиков, скрываясь за холмом, где дорога плавно пошла вниз, к речной долине. Впереди блеснула тёмная гладь воды. При въезде на мост пришлось сбросить обороты: старые доски настила гулко и дробно прогрохотали под колёсами. Когда по обе стороны потянулись пыльные улочки городка Дно, я понял, что почти на месте.
Южнее начинались обширные владения Комарова.
В первой же крупной деревне у перекрёстка я заприметил приземистое деревянное здание с вывеской «Бакалея». Рядом, прямо в дорожной пыли, стояла старая «Волга». Её передние колёса взгромоздились на толстые сосновые плахи, сложенные аккуратной лесенкой. Такая самодельная эстакада заменяла владельцу ремонтную яму. Капот был задран, а из-под ржавого днища торчали ноги в кирзовых сапогах.
Я затормозил и заглушил мотор. Слез с мотоцикла, с наслаждением разминая затёкшие ноги и спину. Всё-таки четыре часа в седле это тебе не на орденском стуле штаны просиживать.
Подошёл к авто.
— Помощь нужна?
Из-под машины неуклюже выбрался мужик. Лет сорока, на щеке мазутный след, руки по локоть чёрные от старой смазки. Увидел плащ — и весь как-то сжался. Так всегда: инквизиторская форма действует на людей как ледяной душ. Одни замирают столбом, другие начинают говорить слишком много и слишком быстро. Этот замер, сглотнул и неуверенно буркнул:
— Да тут… шланг топливный лопнул. Бензин течёт, не завести. А до города пилить и пилить, ни куска резины запасного, ни хомута…
Я молча кивнул, вернулся к «Веге» и порылся в седельной сумке. Достал кусок армированного мотоциклетного бензошланга и пару металлических винтовых хомутов.
— Давай сюда, — я отстранил мужика, аккуратно перекинув полу плаща, чтобы не измазать сукно в грязи.
Достал рунный нож, который в моей руке тут же полыхнул синим, срезал лохмотья старой резины со штуцера карбюратора. Натянул новый шланг, накинул хомуты и туго затянул их мультитулом. Дел на три минуты.
— Крути стартер.
Мужик нырнул в салон. «Волга» натужно чихнула, выплюнула сизый дым и ровно затарахтела.
Водитель выбрался наружу.
— Только я одного не понял: а зачем ты машину приподнял?
Горе-шофёр растерянно пожал плечами.
— А вы точно инквизитор? — спросил он, глядя на двигатель и всё ещё не веря, что колымага завелась.
— Мастер-инквизитор Воронов.
— Чудны дела… — мужчина стёр пот со лба тыльной стороной грязной руки, оставляя новый мазутный след. — Ну, чем тогда могу помочь инквизитору, который так в технике разбирается?
— Помещика Комарова знаешь?
— Григория Ильича? — мужик отвёл взгляд и начал нервно вытирать руки промасленной ветошью. — Ну, что тут рассказывать-то…
— Рассказывай как есть, — велел я, незаметно скользнув в верхний слой его мыслей. Там царил сумбур из уважения к барину и липкого первобытного страха.
— Он хозяйство принял после того, как родители померли. Ну как принял… у родителей двое сыновей было, но досталось всё Григорию, он старший. Он за хозяйство взялся, но не потянул. Ну и запил по-чёрному.
Мужик замолчал, явно не желая продолжать.
— Дальше, — с нажимом произнёс я. — Не бойся.
— Этой зимой он пить бросил. Сестра моя у него в имении прислуживает, рассказывала, что рухнул спьяну с крыльца, голову пробил. Чуть богу душу не отдал, а как лекари его в чувства привели — словно подменили человека. Совсем другой стал, понимаете?
— Другой это какой?
— Управляющий у него был, Сергей Хотин. Зверь, а не человек, со всех три шкуры драл. Зимой семьи с малыми детьми за долги на мороз выгонял, а барин знал да помалкивал. А новый этого Хотина в первую же неделю взашей выгнал. Сказал: «Убирайся, пока ноги целы», — мужик усмехнулся, но без особой радости. — Недоимки всем семейным простил, дорогу вот чинить обещал, школу строить начал. Мужики за него теперь горой.
— Тогда чего ж ты боишься? — я прищурился. — Чего в своей деревне не ночуешь, где хозяйство, а каждый вечер в город мотаешься?
Мужик тяжело сглотнул.
— А откуда вы… — он осёкся, бросив затравленный взгляд на мой плащ. — А, ну да. Инквизиция. Ясное дело… Мрут у нас мужики по ночам. В той деревне, что к барскому лесу ближе всего. Вот я к брату в город и езжу ночевать от греха подальше.
— Это ты про пропавших охотников? — спокойно уточнил я.
Мужик замер. Рука с грязной ветошью так и застыла в воздухе.
— Охотники, да. Но и местные мужики умирать начали. Двое преставились: Лёха Воробьёв да Сашка Крестов. А месяц назад ещё и мельник.
Мужчина посмотрел на меня испуганными глазами и тут же торопливо выдавил:
— Вы только не подумайте на помещика! Григорий Ильич ни при чём. Он в церковь ходил, по убиенным молитвы читал. Плакал. Убивался очень, когда всё это началось.
— Плакал? — переспросил я. — Так же, как когда за пропавшими охотниками в лес ходил?
— А вы откуда… — водитель нервно провёл грязной тряпкой по лицу, лишь сильнее размазав мазут по щекам. — В конце зимы повадилась тут стая волков бродить. А, может, и твари какие от западной границы до нас добрались. Вот помещик и нанял вольных охотников на зачистку. Они ушли в лес и с концами. Барин сам их искал. Вернулся хмурый. Сказал только: «Моя вина. Недоглядел».
— И плакал так же, как по мужикам погибшим?
— Плакал, — мужик тяжело вздохнул. — По чужим-то людям! До зимы он бы и пальцем не пошевелил их искать. А тут сам пошёл, только на ночёвку возвращался.
— Ты знал кого-то из этих охотников?
— Жеку — да. Он сосед брата моего в городе. Его с напарником как раз наша сестра Юлька, что сейчас у барина экономкой служит, и присоветовала, они оба из бывших военных, — мужик снова вздохнул.
