Закрыл крышку. Мысленно пометил: уничтожить на обратном пути.

Второй грузовик.

В кузове шесть клеток из тонкого прутка в человеческий рост. Пусто. На дне у каждой сено, обрывки тряпок. Запах — людской, не очень приятный. Здесь везли узников.

Захар стоял у борта, смотрел внутрь, лом упирал в землю. Молчал.

Третий грузовик.

Откинул борт.

В кузове было другое. Матрас, одеяло свёрнуто в изголовье, у борта — складной столик. На столике фляга с водой, узелок с хлебом, банка варенья, на крышке от руки — «черносмородиновое».

Поднял подушку, матрас. Сумка, в ней большая тетрадь в коричневой кожаной обложке.

Я взял, открыл.

У Захара в момент, когда я взял в руки сумку, глаза расширились, словно блюдца. Он тут же полез ко мне в кузов.

Почерк аккуратный, с лёгким наклоном вправо. Карандаш. Записи по дням.

«Папа на работе, его нет дома. Мне сказали, что он просил меня съездить с этими людьми. Они говорят, что я должна помочь, и тогда папу не тронут. И маму. И Рому, и Олю. Я согласилась».

Захар стоял слева от меня. Лицо каменное, лишь жилка на скуле дёрнулась один раз и затихла.

«Меня везут. Один из них — старый Пётр. Он добрый. Шутит с водителями. Иногда подменяет одного из них, когда у того опять крутит живот».

Пётр. Мой наставник.

«Большой человек, которого все боятся, ехал сегодня в кузове со мной. Говорил, что я особенная, что без меня их планы не сработают. Я не понимаю, чем я особенная».

Я перелистнул несколько страниц.

«Сегодня мне приснился папа. Я плакала во сне. Пётр из своей машины заметил, что я весь день сижу у заднего борта, смотрю на дорогу. На стоянке он спросил, что не так, почему я не ем. Я рассказала. Он кивнул и ушёл. Через час принёс мне яблоко. Сказал, папа хотел бы, чтобы я ела».

Последняя запись.

«Сегодня мы приехали в какое-то мокрое место, тут жутко воняет тиной. У меня весь день болит голова. Большой человек со мной говорил долго. Сказал, что завтра ночью будет торжество. Что я буду готова к большой работе. Я не понимаю».

На этом записи кончались. Я повернулся к Захару.

— У твоей дочери уже была инициация?

Снежный кивнул.

— И что у неё открывалось? Магия земли?

Захар прикусил губу, потом посмотрел прямо на меня.

— На инициации у неё ничего не открылось, — сказал он, держась за борт кузова, как за поручень трамвая. — Мы с женой уже подумали всё, пустая. Но через месяц…

Мужчина замолчал, глядя через меня.

— А через месяц?

— Через месяц я ей макр дал. Обычно если источник есть, то ладонь от кристалла греется. Поворачиваюсь, а у неё стекляшка. Пустая. За секунду. Дал второй. Тоже. Тогда принёс старый амулет жены, два года не заряжали. Дочь ладонь положила — и через мгновение он засветился.

Я переглянулся с Машей, та внимательно слушала.

— Без макров, — добавил Захар. — Напрямую. Малые в её ладони гаснут, артефакты от прикосновения заряжаются. Она ничего особого не делает, просто в руки берёт. На учёт побоялся ставить. В графе «стихия» что писать? Вы же в инквизиции сразу всех со странностями прибираете. Мы с женой побоялись. Подумали, пусть ещё годок с нами поживёт, а там, может, что и прояснится.

А я уже догадался: Анна — живой канал. Ритуал такой мощности на горсти макров не запустишь, нужен ровный поток. Поэтому её везут отдельно. Поэтому «без меня их планы не сработают» буквально. Так как готовится что-то энергоёмкое. Вслух не сказал. Да и с Марией сейчас это обсуждать преждевременно.

— Игорь, — Захар отпустил борт. — Я свою часть сделки выполнил. Прошу, помоги мне спасти дочку.

— Ты же понимаешь, что её не как заложницу везут, а под ритуал готовят. Если успеют, то канал сожгут, и она… — я не договорил, посмотрел Снежному в глаза. — Надо спешить, не дать сектантам положить её на алтарь.

Мужчина смотрел на меня и громко сопел.

— Нам нужны подсказки, где их искать на этом чёртовом болоте, — сказал я.

Захар кивнул, перекинул ногу через борт. Спрыгнул.

— Четвёртый грузовик, — сказал он, — который в воде, может, ваш Пётр ехал там?

Я тоже спрыгнул. Подошёл к воде.

Четвёртый ЗИЛ сидел в болоте крепко. Мы попробовали подойти, но тут же проваливались по колено, а дальше было ещё хуже. Десять метров не самая лёгкая дистанция, особенно когда под тобой не дно, а топь.

— Сейчас гать сделаю, пройдём, — буркнул Захар.

Он воткнул лом в мох, провернул. Часть почвы по дороге к грузовику приподнялась, чётко указывая безопасный путь.

Я открыл дверь кабины. Оттуда потянуло мокрым бензином и чем-то затхлым. Сидений почти не было видно, всё в иле. Видимо, грузовик уходил на дно, но его спасли.

У пассажирского сиденья большая канистра. Литров на двадцать, потёртая, с медным краником сбоку и коротким обрывком тонкого шланга, выходившим из дна.

Захар встал у крыла, посмотрел.

— Самодельный кран. Шланг шёл в щель двери, вот тут даже прокладка подрезана, чтобы не зажать трубку. Открывал краник — масло капало на дорогу. Закрывал — переставало.

— Пётр, — сказал я.

— Грамотный человек, — хмыкнул Захар, вытащив канистру из кабины и поставив её на капот.

В кузове четвёртой машины я нашёл то же, что во второй — шесть клеток, обрывки тряпок. Вторая партия узников.

Вернулся в кабину и начал планомерно всё обыскивать.

Начал с бардачка. Пусто, только тряпки и размякший обрывок газеты.

То же самое оказалось и в карманах дверей.

Под пассажирским сиденьем мокрая каша из листьев и ила, пусто.

Под водительским — то же.

Снял козырёк над лобовым — нет.

Провёл руками под рулевой колонкой, торпедой, решётками вентиляции — ничего.

Чёрт!

Я выдохнул. Вышел из кабины.

Где же?

И тут мой взгляд вернулся к канистре.

Покрутил её. Постучал по корпусу. Заглянул в краник. Шланг короткий, в нём только остатки масла.

Снял с пояса рунный нож и, напитав его магией, за секунду вскрыл её. Внутри пусто.

Мария подошла, встала рядом. Кивнула на остатки канистры.

— Дай попробую.

Я протянул.

Она положила обе ладони на половину канистры, провела сверху вниз, сначала по одной части, потом по другой, задержав ладони у горлышка. Стояла так секунд десять, а затем аккуратно, двумя пальцами, отвинтила большую крышку.

Заглянула внутрь.

Приложила верхную часть канистры к нижней. Повертела в руках крышку. Подковырнула ножом чёрную резиновую прокладку. Затем поддела ногтем и извлекла оттуда маленький квадратик бумаги. Он был весь пропитан маслом до полупрозрачности.

— Пальцем почувствовала, — тихо сказала она, протягивая мне записку.

Развернул бумагу. Прозрачная, маленькая, написано карандашом. Буквы размашистые. Почерк Петра.

«Игорь, ритуал в полночь. Я уже не жду, что ты успеешь. Прости. П.»

Я прочитал.

Прочитал ещё раз.

Третий раз — медленно, по строкам.

«Я уже не жду, что успеешь».

Это значило, что Пётр не верит, что я могу успеть. Он прощается.

Сложил записку вчетверо. Засунул её во внутренний карман. Четвёртая. Может быть, последняя.

Посмотрел на часы.

Шесть часов сорок минут до полуночи.

Поднял голову. Со всех сторон болото. Мох, осока в человеческий рост, чёрная вода между кочками, редкие сухие стволы стоят как столбы. На остров сектанты заходили через портал, следов от их машин на земле нет. С острова уходили по гати, но где она начинается? Не видно.

Захар стоял сзади, по правую руку. Мария по левую.

— Куда? — спросила она тихо.

— Захар, пройди вдоль острова, поищи тропы.

— Замаскированные гати?

— Да, не думаю, что сектанты шли толпой по непроходимому болоту.

Он молча развернулся, перехватил лом за середину и пошёл вдоль кромки острова, тыкая железом в мох по границе сухого и мокрого. Слушал землю ладонями через металл.