— Вы всегда так обедаете? — спросила Мария.

— Как «так»?

— Только хлебом.

Я посмотрел на неё.

— После одиннадцати чужих голов есть не хочется.

Она понимающе кивнула и продолжила обед. Ела не торопясь, так как понимала, что это единственная пауза дня, и тратить её на спешку незачем. Голуби улетели. Двор остался пустым.

— Идём, — сказал я, вставая. — Осталось ещё десять.

Мария наполнила термос новой порцией кофе, я взял воды. Мы вышли.

После обеда я аттестовывал вторую десятку, Мария записывала. Иногда ловил её взгляд, но девушка отводила глаза первой.

Двенадцатое дело — провинциальная целительница, нервная, говорила, не останавливаясь. Я дал ей выговориться примерно полчаса и лишь потом задал три вопроса. Сорок минут.

Тринадцатое — потомственный врач-дантист с рекомендательным письмом от папеньки. Письмо я отложил в сторону, не читая. Тринадцать минут.

Четырнадцатое. Старый геомант с орденской лентой. Смотрел надменно, делая одолжение самим фактом своего присутствия. Он отказывался снимать защиту, поочерёдно ссылался на восемь различных указов. Я знал все наизусть. Он не ожидал. Пятьдесят минут.

Пятнадцатое, шестнадцатое — быстро, не больше десяти минут, всё без запинки.

Семнадцатое — тихая женщина в трауре. Сидела на трёхногой табуретке ровно, как на нормальном стуле. Не боялась. Просто отвечала на вопросы коротко и точно. Четыре минуты. Я поставил штамп и долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь, не понимая, почему.

К восемнадцатому мы говорили меньше, чем писали.

Я открывал папку, мы смотрели друг на друга, я задавал два вопроса, Мария заполняла бланк. Зелёный штамп.

Последняя папка. Штамп. Тишина.

Я закрыл её, откинулся, потёр глаза. Мария выровняла стопку, пересчитала вслух:

— Двадцать один.

— Закончили, — я хлопнул ладонью по столу и встал.

Она убрала термос в сумку. Я смотрел на пустое место, где до этого была стопка дел на сегодня, и был рад, что они закончились.

Черкасова встала, аккуратно подняла папки, прижимая их груди. Потом, не поднимая головы, спросила:

— А если бы Боткин украл для себя?

Я смотрел на неё и молчал.

Мария подняла голову.

Три секунды. Тишина.

— Я голоден, идём.

Мы вышли. Я закрыл дверь и взял у девушки папки.

Она уже знала ответ. Без слов.

Я сдал стопку дежурному в коридоре.

— До завтра.

— До свидания, Игорь Юрьевич, — слегка присела Черкасова.

Поднялся на административный этаж к Филипенко.

— Иван Иванович не возвращался? — спросил я у секретаря.

— Никак нет. Утром уехал и до сих пор не вернулся.

Я кивнул, как будто это нормально и меня внутри не грызёт досада. Пошёл дальше.

В техотделе лаборатория Киселёва была закрыта, под дверью темно.

Заглянул в кабинет к Волкову. Незнакомый практикант разбирал бумаги за столом Орлова.

— Дмитрий где? — спросил я.

— Уехал на задание.

— Куда?

Парень поднял голову. Посмотрел на меня так, словно ему предельно ясно объяснили, о чём следует молчать.

— Не могу сказать.

Я вышел в коридор. Остановился у окна с видом на парк, по которому неспешно прогуливались парочки.

Филипенко нет. Киселёва нет. Волкова тоже нет. Все были заняты настоящей работой, пока я здесь просиживал штаны целый день.

Развернулся и пошёл в дальнюю часть начальственного этажа.

Два гвардейца у входа. Личная охрана великой княжны, значит, она здесь.

— Мастер-инквизитор Воронов, — сказал я коротко. — Прошу доложить Софье Михайловне о моём приходе.

Один из гвардейцев скептически посмотрел на меня, но ушёл. Второй же стоял, не двигаясь, заслоняя проход.

Через минуту гвардеец вернулся:

— Проходите, Воронов.

Я толкнул дверь.

Внутри всё как прежде: ковёр, парк за большими панорамными окнами и шелест дубов за окном. Над пустым креслом портрет Императора.

Софья Михайловна стояла спиной ко мне у открытого настежь окна. Тёмное платье, минимум украшений, лишь брошь с гербом на вороте. Она была единственной в ордене, кому дозволялось не носить инквизиторский плащ. Статус позволял. Женщина неотрывно смотрела на парк. Казалось, в этой застывшей позе она провела не один час, глубоко погрузившись в свои мысли.

— Проходите, Воронов, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стесняйтесь.

Я дошёл до середины ковра, остановился перед массивным дубовым столом. Замер. Ждал. Я специально замедлил сердцебиение и теперь слушал свой ровный пульс. Тело оставалось неподвижным, но внутри всё буквально кипело.

Софья Михайловна постояла ещё несколько секунд, потом медленно повернулась. Безупречна, как всегда. В этом возрасте, а ей далеко за восемьдесят, такая подтянутость казалась почти личным вызовом времени.

— Почему меня отстранили? — вырвалось жёстче, чем я планировал.

Романова выдержала паузу, будто решала, стоит ли тратить слова на человека, которому они всё равно не помогут.

— Когда вы повзрослеете, голубчик?..

Я молчал.

Она подошла к столу, отодвинула кресло, села и жестом предложила мне место напротив. Я остался стоять.

— Филипенко уехал. Киселёв исчез. Волков отправился на задание, — начал я, чеканя каждое слово. — А я сижу здесь, на этих аттестациях: двадцать душ в день, и так ещё две недели. Я что, в немилости?

Великая княжна смотрела долго, потом медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, произнесла:

— Немилость, Воронов, это когда вас не замечают. Имя вычёркивают из списков, на рапорты не отвечают или отвечают через неделю дежурной отпиской.

Великая княжна пододвинула к себе папку, лежавшую на краю стола, раскрыла. Я заметил свои фотографии — это было моё личное дело.

— А вас, голубчик, заметили. Поэтому пришлось убрать.

— Убрать?

— Временно. Чтобы вы не привлекали лишнего внимания людей, которым пока не следует о вас знать.

Романова закрыла папку и откинулась на спинку кресла.

Я шагнул ближе к столу.

— Могу быть полезен сейчас в расследовании.

Женщина стиснула губы, продолжая внимательно наблюдать за мной.

— Дайте мне хоть что-то. Дежурство. Выезд. Что угодно, кроме этого бумажного ада.

— Вы ошибаетесь, — голос её оставался ровным, почти ласковым. — Вы заняты. Текущая работа требует прилежности и профессионализма.

— С аттестацией справится любой коричневый плащ.

— С аттестацией — да. А с тем, что вы можете заметить между строк, — нет. Ваша задача — обучить этому Черкасову.

Я помолчал.

— Как там Пётр Христофорович? — спросила Романова, меняя тему так естественно, будто речь шла о погоде.

Я не удивился. Она всегда знала больше, чем говорила.

— Вчера звонил. Добрался до Серова.

— Отлично, значит, он уже в колонии N 7.

— Да.

— М-да… — задумчиво кивнула Софья Михайловна. — Ему вскоре потребуется ваша помощь. Два года за внешним кольцом — это серьезный опыт.

— Два с половиной.

— Тем лучше. Мне кажется, вы доросли до того, чтобы… — она не закончила фразу, но я понял. Княжна давала намёк, что скоро отправит меня туда.

— Когда? — вырвалось у меня.

— Когда придёт время.

— А когда оно придёт?

Софья Михайловна посмотрела на меня почти с материнской усталостью. Так смотрят на упрямого ребенка, требующего ответов, до которых он ещё не дорос.

— Пора бы уже понять, Воронов… Вы умнее, чем пытаетесь казаться. До свидания, Игорь Юрьевич. И не опаздывайте больше на аттестации, у инквизиции репутация ведомства, которое везде поспевает вовремя.

Я молча кивнул. Развернулся к двери, рука уже легла на металл ручки.

— Ваши родители умели ждать, — ударил в спину ровный голос главы инквизиции, — и вы научитесь.

Сжал ручку. Постоял секунду, потом всё же обернулся.

Софьи Михайловны уже не было за столом. Она снова стояла у окна, заложив руки за спину — поза спокойная, неподвижная, как памятник самой себе. Будто я и не входил в этот кабинет, и Романова продолжала смотреть в парк, так и не заметив моего появления.