— А с мельником что стряслось? Гончаров его фамилия, верно? — без труда прочитал я в мыслях мужика, стоило тому подумать об умершем.

— Знахарка наша сказала, что сердце не выдержало, — мужик недоверчиво помялся. — Да только мельник крепкий был. Сорока не исполнилось, сроду на здоровье не жаловался.

— Следователи приезжали?

— Как охотники пропали — да. Урядник из Пскова на пятые сутки прикатил, чаю с Григорием Ильичом попил и уехал назад в город.

К магазину подкатил мопед. За рулём парень лет четырнадцати в красной кепке и с пустым синим рюкзаком на спине.

— Ой, одну минутку, это мой оболтус, — спохватился мужик и поспешил к подростку.

Парень с опаской косился в мою сторону. Они быстро перекинулись парой фраз, и подросток резко газанул, развернул мопед и помчался назад.

Походу, решили барина предупредить.

Я вопросительно посмотрел на мужика. Тот аж побледнел, попытался что-то выдавить из себя, но было и так всё ясно. Махнул на него рукой и поднялся в сельский магазин.

Купил бутылку воды, выпил её залпом прямо у входа, выкинул в урну. Сел на мотоцикл и ещё раз посмотрел на горе-водителя.

— Как я понял, имение Комаровых там, куда умчался твой сын на мопеде?

— Да, да, — закивал мужик, не моргая. Я завёл «Вегу» и поехал.

Ехал неспешно: до усадьбы недалеко, да и направление было ясно. Впереди, надсадно ревя и выжимая все соки из своего драндулета, летел парнишка. Его синий рюкзак отлично был виден издали, служа мне хорошим ориентиром. Я крутанул ручку газа, и «Вега» рванула вперёд.

Через минуту я уже обогнал парня и въехал на территорию поместья. Нужно было пообщаться ещё с кем-нибудь из людей помещика.

Припарковав мотоцикл, я увидел, как во двор с досадой влетел подросток на мопеде. Он зыркнул на меня со смесью обиды и страха, бросил технику недалеко от ворот и помчался в сторону открытого сарая, откуда доносился мерный металлический стук. Ну и пусть бежит.

Барский дом явно знавал времена и получше. Внешне он выглядел неплохо, но краску обновляли последний раз лет десять назад. Высокие окна с белыми наличниками, стены бледно-фисташкового цвета, немного облезшие от времени.

Я подошёл к крыльцу. Навстречу вышла женщина в фартуке. Заметив мой плащ, она мгновенно подобралась.

— А помещика нету, он это…

— Где?

— На рыбалке, на речке. Не велел беспокоить.

— А где речка?

Она махнула рукой куда-то вправо, в сторону сада, за которым виднелась водяная гладь. Тут же заметил пацана с мопеда: он стремглав нёсся от сарая прямо через сад. Значит, барин и правда там.

Ничего, пусть бежит. Помещик от инквизиции всё равно не скроется. Разве что сам навстречу выйдет. Так мне же лучше, меньше по кустам искать придётся. А пока здесь людей опрошу да картину полную составлю.

— Вы, насколько я понимаю, Юлия? Экономка?

Женщина кивнула.

— Замечательно. С вами я и поговорю. Расскажите-ка мне про вашего Григория Ильича.

— А что тут рассказывать? Барин как барин.

— Говорят, раньше скверный был, а сейчас вроде как хороший.

— Это да. К людям хорошо относиться стал, да и вежливый, тихий. Спрашивает: «Не желаете ли чаю, Юлия? Может, со мной попьёте?» Я сначала думала, шутит, а он серьёзно. И ведь не пьёт алкоголь совсем, в завязке. Ни грамма. У него там настойки, коньяки дорогие стоят, подарочные, а он даже не притронется. Читает много, почти всю библиотеку за весну перебрал.

— Артефакты носит?

Она прикусила губу.

— А откуда вы…

— Я инквизитор. Я многое вижу.

— Артефакт на шее носит под рубашкой, не снимает. Спросила я как-то, откуда он, а Григорий Ильич говорит, что семейная реликвия. Но я-то тут служу давно, помню, что раньше он его не носил.

— Сколько макров уходит на подпитку этого артефакта? — надавил я.

Женщина заюлила, попыталась уйти от ответа.

— Не вздумайте мне врать. Я это вижу.

— Около пяти в месяц… средних. Иногда больше. Я счета не видела!

Пять средних макров это много для стандартного артефакта защиты. Хотя у попаданца с вокзала жрал аж двадцать. Значит, скорее всего, Григория орден в оборот ещё не взял.

— Приезжали к Григорию Ильичу гости какие-нибудь подозрительные?

— Да… — выдавила экономка, с опаской покосившись на меня.

— Мне, может, вас ментально допросить?

— Нет, нет… всё расскажу, — запричитала Юлия. — В марте приезжали господа какие-то со столицы. Вот после них артефакт и появился.

— Ясно. Речка, насколько я понимаю, за садом?

— Д-да… За яблоневой аллеей, вниз по склону, там увидите.

— Спасибо, вы очень любезны, — кивнул я.

Развернулся к яблоневому саду, обходя здоровый сарай, в тени которого сидела на бревне старая женщина. Ей было лет семьдесят, на голове тёмный платок, из-под которого выбивались седые пряди. Несмотря на июльскую жару, на ней была толстая шерстяная кофта: старикам всегда холодно. На коленях лежал моток пряжи, в руках ритмично мелькали спицы.

Стоило мне подойти, как женщина подняла глаза. Она смотрела так, как смотрят на гонца, принёсшего дурные вести: немного прищурив левый глаз.

— Инквизиция, — представился я.

Старуха не шелохнулась.

— По душу барина пришли? — тихо спросила она.

— Возможно. Я присяду?

— Лавка большая, садитесь, милок.

Я сел. Она помолчала, руки замерли на коленях, а затем пальцы снова заскользили по спицам. Через полминуты женщина заговорила сама.

— Прежний барин Гришку Обуха сгубил. Они из-за пасеки поспорили, а через неделю Обух помер. Сердце, сказали. Но мы-то знали, что он мужик здоровый. И Петьку сгубил.

— А его за что?

— Смотрел на барина косо из-за жестокого обращения, вот, видно, и досмотрелся, — она тяжело вздохнула.

— А нынешний?

— А нынешний мне дров привёз на зиму. Сам купил. Старый бы даже не подумал. Сказал мне: «Зимой, бабка, спокойна будь». Значит, эту зиму переживу точно.

— Не боитесь его?

— Боюсь.

Она перестала вязать и посмотрела на меня без всякого смущения.

— Прежний хоть и убивал, но свой был. С ним всё понятно было. А этот… этот хороший, справедливый. Дрова привёз, недоимки простил, но чужой.

Она снова перевела взгляд на спицы и быстро задвигала ими.

— Мне семьдесят пять. Я таких людей раньше не видела, чтоб и хороший, и свой. Не знаю. Охотников он тогда нашёл в лесу.

Пальцы старухи замерли.

— Нашёл, нашёл, — продолжала бормотать она. — Я по глазам его видела, что нашёл, но не сознался. Я не говорила никому, это я вам, инквизитору, расскажу как на духу.

Ощутил страх, который женщина испытывала, обратившись к своим воспоминаниям.

— В мае я пошла сажу раскидывать от сожжённых весной по приказу барина засохших яблонь, — старуха приподняла подбородок в сторону реки. — Думала, помогу хоть чем-то в хозяйстве, раскидаю под деревья, подкормлю к лету. Ну так вот…в саже той я пуговицы нашла от формы охотников на монстров.

— Так они не военные уже были, откуда форма?

— Видно, вы не знаете традиций охотничьих войск, — едва улыбнулась кончиком рта старуха. — У меня муж покойный был охотником, он как со службы ушёл, так с формы пуговицы на повседневную одежду перешил. Традиция такая: если выжил там, то эти пуговицы как обереги.

— И вы их нашли в пепелище у реки?

— Нашла, — глубоко вздохнула женщина.

— Так, значит, Комаров всё-таки плохой?

— Хороший. Но не свой. Выходит, плохой, но прежний был ещё хуже…

— А чего ж его мужики-то боятся? Рядом жить не хотят, в город уезжают на ночь.

— Мужики-то умирают. Бабы не умирают, но мы тоже боимся. Я же говорю, старая уже, год остался или два.

Она убрала вязание на колени.

— Барин у реки. Иди поговори, я знаю, вы, инквизиторы, умеете. Мне муж рассказывал, что вы сильнее любого мага стихий, да и в душу заглянуть можете.

Я внимательно посмотрел на неё, поднялся с бревна.

— Спасибо, бабушка.

Она не ответила, лишь опустила голову и продолжила вязать носок.