И поскольку школы для девочек должны были экономить деньги при любой удобной возможности, чтобы получить хоть какую-то прибыль, большинство из них представляло собой тесные и шумные дома, лишенные библиотек, вентиляции и многих других условий, которые считались необходимыми для здорового образа жизни.
Мадемуазель хотела бы обучить вашу дочь тонкостям «французского искусства».
Само собой разумеется, что девочек постарше должны были учить только дамы (хоть какой-то урок вынесли из истории Абеляра), большинство из которых сами зачастую не имели основательного образования. И поскольку «учителей» в «школах» для девочек никто не проверял и не контролировал, было трудно вообще разобраться в том, чему учился ваш ребенок и у кого.
Уиллард пишет: «В последнее время имели место случаи, когда наши ничего не подозревающие граждане вверяли обучение своих дочерей женщинам с дурной репутацией, совсем недавно распрощавшимся со своей прежней порочной жизнью».
Родители наивно верили в то, что женщины, разговаривающие на французском и декламирующие «Благочестивые сонеты» Джона Донна[60], просто не могут быть испорченными по природе своей. Если только они не были урожденными француженками. Вот здесь за морально-чувственный облик поручиться уже никто не мог.
Репродуктивная система растений в разрезе. Теперь вы понимаете, почему мы должны преподавать своим дочерям ботанику с особой осторожностью?
Уиллард желала лучшей жизни для женщин. Она хотела создать учреждения, которые «могли бы характеризоваться респектабельностью, постоянством и единообразием», свойственными школам для мальчиков, и «все же отличаться от них, демонстрируя более мягкий подход».
Эмма считала, что образование должно различаться в зависимости от пола ребенка. Она не выступала за гендерное равенство в подобных вопросах. Она – и это было логично – не видела смысла в том, чтобы девочки изучали древние языки, или тригонометрию, или даже биологию, если только та не преподавалась с особой деликатностью. (Мы, конечно, можем поговорить о цветочках, поскольку сами по себе они прелестны, но вот эти все вопросы про пестики-тычинки – это уже лишнее.)
План обучения Уиллард был практичен для той эпохи. Девочки должны были изучать предметы, разбивающиеся на четыре основные категории, сдавать стандартизированные тесты и получать диплом. Ребенок посещал бы реальную школу, за деятельностью которой наблюдал бы попечительский совет или даже местное правительство и которая отвечала бы стандартам единой системы образования, а не желаниям родителей похвастаться перед соседями. Категории дисциплин в порядке убывания приоритетов:
1. Вопросы религии и морали.
2. Литература.
3. Домоводство.
4. Изящные искусства.
Религия и мораль говорят сами за себя и не требуют пояснений. Под «литературой» подразумевалось все, что только можно было почерпнуть из книг, включая науку.
Домоводство фактически готовило девушку к ее «работе» в жизни. Ведение домашнего хозяйства в XIX веке напоминало скорее бизнес-процессы. Даже если в доме были слуги, чтобы выполнять основную работу, девочкам следовало учиться выполнять все самостоятельно. Ведение семейного бюджета, основы кулинарии и уборка дома (если что-то из этого делать неправильно, люди могут заболеть и даже умереть), общение с торговцами, мелкий ремонт и починка и самое главное – правильный уход за младенцами, способный решить проблемы высокого уровня детской смертности. Последний пункт настолько грустный, что даже упоминать не хочется. И, наконец, изящные искусства. Музыка, танцы, грациозная походка – все это отличает истинную леди от обычной селянки. И то, что Уиллард сочла обучение подобным вещам наименее важным пунктом, для того времени стало настоящим революционным прорывом.
Преподавательское сообщество тепло приняло эссе Уиллард. Правда, в своих попытках повысить качество образования для девочек оно пошло по пути, несколько отличающемуся от представлений Эммы. Как ни странно, мальчики и девочки начали получать образование вместе, поскольку все чаще и чаще правительство стало выделять деньги именно на создание совместных школ. Причина заключалась в основном в том, что совместное обучение было попросту дешевле. Ученики могут заходить в школу через разные двери, сидеть отдельно друг от друга и не общаться между собой, но ведь это не мешает им одновременно изучать десятичные дроби.
Или мешает?
Как видно на примере этой школы, открытой на рубеже веков в Вашингтоне, округ Колумбия, обучать представителей обоих полов в одном классе было не так уж и страшно – и определенно более выгодно.
В: Нет, не мешает. Знаю не понаслышке.
О: Ну, возможно, если речь идет о совсем уж маленьких детях. Или о мрачной, ничего не видящей и не слышащей вокруг себя молодежи XXI века. Но как быть с благопристойными девушками, достигшими половой зрелости? Даже если бы граждане Викторианской эпохи признали, что мозг молодой женщины имеет те же способности к обучению, что и мозг мужчины, то только безумец стал бы игнорировать влияние, которое менструация оказывает на способности юной барышни к чтению книг и арифметическим вычислениям.
В: Это шутка какая-то?
О: Это запротоколированные факты! К примеру, когда в 1884 году Джон Торнберн писал свою книгу «Женское образование с точки зрения физиологии» (спустя много лет после введения единых школ для мальчиков и девочек), он открыто высказался о том, о чем все втайне думали.
Никто не говорит, что девушки глупы, но эти их критические дни – это же неделя маниакально-депрессивного разгула.
И ради их же блага они должны воздержаться от походов на занятия. «Поскольку мое внимание к этой теме было приковано на протяжении нескольких лет, – писал Торнберн, – я на практике столкнулся с огромным количеством случаев, когда взрослеющие школьницы просто не могли полностью или частично справляться с академическими заданиями во время менструации».
«Девчонки, держитесь! Сейчас фотограф уйдет, и можно будет поплакать… или даже что-нибудь разбить».
Описывая самый типичный случай, Торнберн перечисляет все сопряженные с критическими днями признаки, наблюдаемые у одной из учениц: анемия, истерия, угрюмое и подавленное настроение, а также нездоровый аппетит (тогда, как и сейчас, бесстыдная тяга к маринованным огурцам и мускатному ореху была явным признаком весьма серьезных процессов в организме). Люди, привыкшие все упрощать в современном мире, дали бы этому определение, состоящее лишь из одного слова – подросток. Но врачи Викторианской эпохи знали свое дело. Они-то прекрасно понимали, что подобные признаки у девушки-подростка представляют собой не что иное, как дегенеративные изменения в мозге, развивающиеся вследствие его чрезмерного использования и перенапряжения.
В большинстве школ, отмечает Торнберн, директрисы и учителя благоразумно позволяют девочкам отказаться от тяжелой учебы во время менструации. Однако пойти навстречу они могут, только если ученицы сами пожаловались на недомогание, а среди благородных девиц, старающихся скрыть столь позорный факт из своей жизни, таких оказывается немного.
И тогда происходит неизбежное, пишет Торнберн. «Девушки, конечно, дотягивали до конца [школьной] сессии, но зачастую представляли собой самых больших страдалиц из-за нервного истощения. Два случая такого рода закончились внезапной смертью от гематоцеле [кровотечения настолько сильного, что оно переполняет матку и прорывается в брюшную полость] вскоре после возвращения домой, а у других отмечалось развитие тревожных по своей природе хронических заболеваний, на излечение которых требовались годы, если их вообще можно было излечить».
