А вместе с солнцем прилетели самолеты. Сначала Зибер, услышав моторы в небе, подумал, что это немецкие воздушные силы идут на подмогу. Но, самолеты на этот раз летели с востока. Бомбардировщики появились со стороны солнца. Зибер услышал их раньше, чем увидел. Гул моторов, тяжелый, уверенный, нарастал с каждой секундой.

Он поднял голову и посмотрел в небо. Самолеты быстро приближались. И Зибер рассмотрел их, узнав силуэты «Пе-2». Двухмоторные пикирующие бомбардировщики русских. Неуклюжие, но опасные. Целая эскадрилья. Двенадцать машин. Они шли на высоте ровным строем, и их крылья с красными звездами блестели в лучах утреннего солнца.

— Воздух! — закричал унтер Клюгер во всю глотку. — Ложись!

Но было поздно. Русские бомбардировщики уже заходили на цель. Первые бомбы упали на дорогу, по которой бежали к мосту через Волгу отступающие немцы. Взрывы прогремели один за другим. Земля содрогнулась. Столбы огня и дыма поднялись в небо. И крики раздавались повсюду. Отчаянные крики раненых, которые не успели спрятаться и пострадали от осколков. А те, кто сразу умер, не кричали. Их разорванные трупы молча упали вдоль дороги бесформенными окровавленными мешками цвета фельдграу.

Зибер смотрел, как рвутся бомбы в толпе отступающих. Как разлетаются в стороны тела. Как горят грузовики, как мечутся раненые лошади, как переворачиваются повозки. Как дорога превращается в ад.

Он лежал в грязи, в придорожной канаве, обессилив от своих ран. Но, в его сторону не летели бомбы. Он смотрел на происходящее, как наблюдатель, скрипя зубами от бессилия. Потому что ничего не мог сделать. Зенитки не прикрывали беспорядочное отступление.

Потери были бы еще существеннее, если бы все бомбардировщики сбросили бомбы на дорогу и на мост, запруженный людьми, техникой и повозками. Но вторая волна бомбардировщиков сбросила свой смертоносный груз дальше, на другой стороне реки, нанеся удар по Зубцову. Зибер видел, как бомбы падают на город. Как вверх взлетают в клубах дыма обломки домов. Как вспыхивают пожары. Как горит и рушится церковная колокольня.

А в небе уже завязались воздушные бои. Немецкие «мессершмитты», — быстрые и хищные, — все-таки прилетели на помощь. Они пытались отогнать советские бомбардировщики. Но тех сверху прикрывали истребители. Краснозвездные «Яки» и «Миги» вступали в бой с «мессерами» с черными крестами на крыльях. И в вышине вспыхивали трассеры и огненные шары разрывов.

Русские самолеты горели. Они оставляли за собой дымные шлейфы, потом падали и взрывались. Но и немецкие пилоты несли потери. «Мессеры» горели реже. Но некоторые из них тоже дымились. И тоже падали…

Зибер смотрел на это. И думал о том, что война забирает лучших. Как забрала его брата, за которого он поклялся отомстить, да так и не сумел. И сумеет ли теперь? Он не знал. Он просто лежал в грязи с ранеными руками и смотрел, как горит город.

Он думал о своих солдатах. Не о тех, кто погиб на высотах. Не о тех, кто сейчас бежал, поддавшись панике и попадая под бомбы. А о тех лучших бойцах, кого он вел в бой против Ловца. И кто погиб на его глазах. Последним из них был Отто…

Он думал и о Ловце, вспоминая о его холодных серых глазах. О его свирепой собаке. И о том, что он, Зибер, проиграл. Даже не Ловцу. Себе самому. Своей одержимости местью. Своей гордыне.

Василий Кравченко подошел к Ловцу, когда тот стоял у свежей могилы Афганца и смотрел, как хоронят бойцов. В его глазах была пустота. Та самая, которая появляется после смерти близких. Закапывали молодых ребят, которые еще не успели повзрослеть, не успели пожить, не успели обзавестись женами и детьми. И они уходили в небытие. В сырую весеннюю землю. Не оставляя после себя ничего, кроме памяти об этом их подвиге, о взятой высоте.

Но, таких безымянных высот, за которые пролито немало крови русских людей, тысячи на этой войне. А следующие поколения будут помнить лишь немногих героев. Может даже не самых ярких, но растиражированных советской пропагандой по идеологическим разнарядкам. Попаданец точно знал этот горький факт…

Капитан Кравченко выглядел плохо. Он был весь в запекшейся крови, — своей и чужой. Правая рука бездействовала, лежа на перевязи. Лицо было разбито, но глаза оставались ясными, решительными. Он и не думал уходить в лазарет.

Ловец повернул к нему голову. Он вспомнил, что до начала боя, когда Кравченко нагнал маршевую колонну на машине, привезя с собой Афганца, он что-то там говорил о Полине.

И попаданец поинтересовался:

— Вы, кажется, виделись с санинструкторами Полиной и Валей, помнится, передавали мне от них привет. Как они там?

— Товарищ майор, — сказал Кравченко тихо. — Я должен вам кое-что сказать.

Ловец насторожился, спросил:

— Что случилось, Василий Тарасович?

Кравченко помолчал. Потом сказал:

— Это про вашу Полину.

Ловец замер. Внутри него что-то оборвалось, когда он задал вопрос:

— Что с ней?

Кравченко ответил честно:

— Она больна. Тяжело. Валя сказала, что простуда перешла в пневмонию. Когда я вел маршевую колонну, Афганец нашел меня и привел к ее лазарету. Она была без сознания. Бредила. Звала вас. Я эвакуировал ее в тыловой госпиталь. Вместе с ней удалось вывезти еще сорок раненых и больных. Машины ушли в ночь под обстрелами. Я не знаю, довезли ли…

Ловец прислушался к себе. Внутри была пустота. Та самая, которая поселилась в его сердце со смерти Клавдии от тифа. И вот теперь Полина тоже серьезно заболела. А пневмонию трудно вылечить без антибиотиков. Их только еще разрабатывают ученые-микробиологи в научно-исследовательских институтах. До появления этого лекарства в госпиталях пока далеко. Массовое производство организуют только к 1944 году. И попаданец, бросив взгляд на могилу Афганца, подумал о том, что какой-то злой рок преследует всех, кто становится ему дорог в этой реальности.

— Где тот госпиталь? — спросил он.

— В Можайске, — Кравченко посмотрел на него с тревогой, заметив, как майор Епифанов побледнел.

— Вот черт, опять Можайск, — проговорил Ловец, сразу вспомнив погибшего Угрюмова и своего молодого деда Денисова, которому оставил смартфон. — Пойми, Василий, если я потеряю еще и Полину, то не смогу воевать дальше спокойно и хладнокровно, как меня учили. Я стану сам не свой. И я очень волнуюсь за нее…

Кравченко кивнул. Он понял по-своему.

— У нас в батальоне имеется служба снабжения. Я разместил ее в лесу перед штурмом высот. Там есть машины и водители, — сказал он. — Поезжайте.

Но Ловец отрицательно покачал головой. Глядя на мертвых бойцов, которых хоронили их боевые товарищи, он проговорил:

— Нет, Василий. Не сейчас. Я не могу бросить этих мальчишек умирать. Я и без того в долгу перед ними. Перед теми, кто погиб. И перед теми, кто останется калекой на всю жизнь. А впереди ждет Зубцов. Скоро будет новый штурм. И все, кто остались в строю, надеются на меня. Потому мне никак нельзя сейчас оставлять позиции.

А про себя он подумал: «Да и чем я смогу помочь Полине? Я же не врач. Мое место здесь, на переднем крае». И он решился положиться на судьбу.

В это время в прояснившемся небе показались самолеты. Но не немецкие. На этот раз бомбить врагов летели с востока советские бомбардировщики. Похоже, генерал Жуков прислал все-таки воздушную поддержку.

Полина лежала на узкой койке у окна в женском отделении госпиталя в Можайске, где она сама не так давно служила медсестрой. Теперь же она сделалась пациенткой. Она была бледной, как бумага. Губы пересохли и потрескались. Ко лбу прилипли влажные пряди волос. Дыхание сделалось частым и хриплым. В груди клокотало. Воздуха не хватало.

Рядом на тумбочке стояла кружка с недопитым чаем. Полина не допила, потому что забылась в тревожном сне. Ей снилось, что Коля идет сквозь пулеметный огонь. А она спасает его, закрывая своим телом. Но пули впиваются в легкие, отчего она не может дышать…

Валя тихо вошла в палату и остановилась у кровати. Она смотрела на подругу, замечая, как Поля исхудала, как подурнела. Болезнь никого не красит. Вид у подруги был таким, что сразу бросалось в глаза: была жива едва-едва.