— Товарищ майор! — крикнул сержант Самойлов. — Нас слишком мало! Мы не удержим высоту!

Ловец посмотрел на него. Он знал: Самойлов прав. Их слишком мало. И они не удержат. Но он также знал: если они отступят — танки Митрохина не прорвутся. И он приказал:

— Держаться! До последнего патрона!

И они держались. Стреляли. Умирали. Но стреляли до конца.

И тогда к холму наконец-то подошли танки Митрохина. Уцелевший «КВ» вышел из-за поворота и открыл огонь по немецким танкам. За ним подоспели тридцатьчетверки. В бою на коротких дистанциях три немецких танка и обе самоходки сразу сгорели, остальные не выдержали и отступили. А немецкие пехотинцы бросились в рассыпную под пулеметным огнем советских танкистов. И вскоре бой закончился.

Ловец смотрел на своих десантников. Из двенадцати осталось в живых только трое. Буслаев, раненый в левое плечо, Самойлов с кровоточащей правой бровью, рассеченной мелким осколком, и радист Гринько, который отсиделся позади в ложбинке и не пострадал. Остальные — погибли. И у саперов Старостина дела обстояли не лучше — в живых осталось всего пятеро. Сам Старостин был ранен осколком в левую ногу, но продолжал командовать.

Ловца не зацепило, но он не радовался удаче. Он снова чувствовал пустоту внутри. Он потерял за этот день слишком много людей. И он не смог их спасти. Они ушли навсегда. Они словно бы взяли смерть на себя, чтобы он, попаданец, мог продолжать жить и воевать. Наверное, в этом было что-то мистическое. Но Ловец не думал о мистике. Он думал о том, что у каждого из этих парней, которые погибли возле злополучных немецких зениток, поставленных на прямую наводку, остались где-то родители, жены, дети… И теперь они не дождутся этих парней с войны…

— Товарищ майор, — сказал тихо Самойлов. — Мы сделали все, что могли.

Ловец кивнул. Он поднял бинокль и посмотрел на дорогу. По ней шли дальше танки Митрохина, миновав немецкую засаду, они прорывались дальше к Зубцову. И он знал: впереди — еще много боев. Впереди — еще много смертей. Но он не собирался сдаваться.

— Гринько! — позвал он радиста. — Дай связь с комбригом.

На правом фланге завязался еще один бой. Танки старшего лейтенанта Акулова, — девять «Т-34», — стояли в засадах на противоположном берегу реки Черной, где был взорван мост. Немцы пытались навести переправу. Они вывели к разрушенному мосту пять танков и четыре самоходки, и еще из гаубиц лупили из глубины, стараясь прикрыть огнем своих саперов.

Акулов докладывал комбригу по радио:

— Товарищ полковник, немцы пытаются переправиться! У них пять танков и четыре самоходки прикрывают переправу. А еще и артиллерия! Мы ведем бой, но долго не продержимся!

Митрохин знал: если немцы все-таки переправятся — они ударят во фланг его бригаде. Он приказал:

— Держитесь, Акулов! Я пришлю подкрепление!

Но подкрепления не было. Все танки бригады находились в бою. И тогда Митрохин принял решение:

— Передайте Акулову: пусть отходит на вторую позицию и действует из леса танковыми засадами.

Акулов отступил, потеряв два танка, но отстреливаясь. Немцы не стали его преследовать — они были заняты переправой. Но переправиться никак не удавалось. Как только саперы пытались навести мост, так сразу снова появлялись из леса советские танки и своим огнем разрушали все сделанное. И немцы не добились успеха, застряв надолго на этом направлении.

Но бой на основном направлении продолжался. Танки Митрохина прорывались через немецкую засаду, но несли потери. Еще два «Т-34» были подбиты. Еще один «КВ» загорелся. Митрохин смотрел в стереотрубу с нового КП на пригорке и видел, как горят его танки. Но и немцев удалось потрепать. У них тоже имелись существенные потери. Подбитые танки противника горели еще более интенсивно, потому что использовали бензин. Вот только, как же после таких потерь прорываться к Зубцову? Полковник знал: если он не прорвется — его снимут. А может, и расстреляют.

И тогда он услышал по рации голос, который изменил все:

— Товарищ Митрохин! Говорит полковник Студеникин! Я командую второй штурмовой танковой бригадой! Мы подходим к Алексино! Где нам развернуться?

Митрохин не поверил своим ушам. Вторая танковая? Откуда? Он так и спросил:

— Товарищ полковник! Вы откуда к нам?

— Из резерва Ставки! — ответил Студеникин. — Товарищ Жуков приказал поддержать ваше наступление! Мы идем вам на помощь!

Митрохин выдохнул. Вторая бригада! Это меняло все! Теперь у них с полковником Студеникиным было на двоих достаточно сил! Теперь они могли прорваться!

— Товарищ Студеникин! — крикнул он в микрофон рации. — Разворачивайтесь на левом фланге! Ударьте немцам в бок! Мы прорываемся в центре по дороге на Зубцов!

— Понял! — ответил Студеникин. — Атакуем сходу!

И вторая танковая бригада пошла в атаку. Еще тридцать «Т-34» и двенадцать «КВ» ударили немцам во фланг. Немецкие танки не выдержали. Они начали отступать. А танки Митрохина пошли вперед, прорываясь через засаду.

В это время с востока, со стороны Нащекино и Максаково, Жуков нанес еще один удар. Сразу три стрелковые дивизии пошли в атаку на деревни Мутягино, Терешково и Никифорово. Немцы не ожидали такого масштаба. Они думали: русские прорываются только через болото с севера на юг. А тут — еще и прямой штурм с востока! И они не успели перебросить резервы. Да и не могли уже это сделать быстро, потому что линия «Кенигсберг» в районе Алексино была перерезана, а дорогу от рокады из Гжатска в Ржев взяли под свой огневой контроль танки полковника Митрохина.

Советские войска прорвали немецкую оборону. Танки и пехота закрепились в Болотово и Алексино по реке Черной. Плацдарм увеличивался. Советские войска вырвались на оперативный простор между линией «Кенигсберг» и Зубцовом. И прорыв расширялся в обе стороны, сминая оборону немцев.

Митрохин смотрел в стереотрубу с холма и видел, как его танки идут вперед. Как за ними следуют грузовики с пехотой. Как артиллеристы бьют по немецким позициям. Он знал: это только начало. Впереди ждет Зубцов. А перед ним — гряда высот, утыканная немецкими позициями, а дальше — Волга, которую придется как-то форсировать.

— Вперед! — приказал он. — Не останавливаться!

И танки рванулись к Зубцову.

Как только немного распогодилось, в небе появились самолеты. Но не только с черными крестами. На этот раз были и истребители с красными звездами. «Яки» и «Миги» шли на высоте, прикрывая советские войска от немецких пикировщиков. Полина смотрела в небо и видела, как краснозвездные истребители атакуют «Юнкерсы», как некоторые падают, горят, а другие беспорядочно бросают бомбы на болото, не долетая до гатей. Она видела, как советские летчики сражаются, как они защищают своих бойцов на земле. И она понимала: это тоже важная победа. Это тоже большой вклад в общее дело.

— Поля, — сказала Валя. — Смотри! Наши истребители не дают немцам нас бомбить!

Полина кивнула. Она видела. И она знала: это значит, что кто-то из военного руководства организовал им поддержку с воздуха. Это значит, что танки пройдут по гатям. Это значит, что войска дойдут до цели. Туда, куда их так спешно перебрасывают.

— Да, — сказала она. — Наши летчики герои. Жаль только, что так редко прилетают… Но хоть сейчас…

Она внезапно чихнула. Валя посмотрела на нее с тревогой:

— Поля, ты как? Ты сама не заболела?

Полина усмехнулась:

— Нет, Валя. Пустяки. Я в порядке. Просто устала.

Но она знала: это неправда. Она, конечно, устала, не спала нормально трое суток, лечила больных, раздавала лекарства, делала компрессы. И она заразилась. Но виду не показывала, потому что понимала: если она заболеет и сляжет — некому будет лечить остальных. И она держалась. Из последних сил.

После острой фазы боестолкновения, Ловец прочесывал лес возле холма, выявляя затаившихся немцев. И каждый шаг давался ему тяжело. Не от усталости — хотя она тоже была, свинцовая, въевшаяся в кости после нескольких суток без нормального сна. А от того, что за спиной остались мертвые. Погибли те, кого он привел сюда. Они полегли за него, выполняя его приказы. И осознавать это было ему тяжело. Ведь попаданец хотел спасать личный состав, но тут получалось, что его бойцы тоже гибнут. Потери велики. Не меньше, чем в других подразделениях на этой войне. Как он ни старался, а вокруг него гибли люди. Молодые судьбы обрывались войной, уходя в небытие.