— Капитан, ты тоже вовремя. Я тоже рад встрече, но у нас мало времени. Немцы пока не заметили, что мы прошли через этот овраг. Но, как только Митрохин начнет атаку, они поднимут тревогу. Мы должны ударить одновременно с танкистами. Нам нужно просочиться по стыку между вражескими батальонами и ударить с тыла на немецкие батареи. Вы готовы?

Кравченко кивнул.

— Готовы, — ответил он за всех десантников. — Веди нас, командир.

Время словно застыло перед штурмом. Ловец лежал в кустах за краем оврага, прижавшись к холодной весенней ночной земле, пропитанной влагой. Он смотрел на немецкие траншеи, которые темнели на склонах высот в предрассветной мгле. До рассвета оставалось совсем немного. И в низинах белели клочья тумана. Но высоты находились над ним и потому просматривались неплохо с кустистого бугорка над оврагом, где они только что сняли немецкий пост.

Скоро должны были ударить танки Митрохина. Издалека уже даже слышалось, как они прогревают моторы в ближайшем лесу. Но сначала нанесут удар десантники. Его десантники, потому что отдельный десантно-штурмовой батальон в распоряжение майора Епифанова был передан по личному приказу Жукова. И Кравченко, едва прибыв на место, отдал Ловцу копию этого приказа. Впрочем, Ловец помнил, что Жуков это ему обещал во время личной встречи, когда обговаривали операцию «Топь». И теперь генерал выполнил обещание.

Ловец повернулся к Василию. Это был боец. Настоящий. Крепко скроенный мужчина. Коренастый и широкий в плечах, с отличной физической подготовкой. Не штабной, хотя и служил в 4-м корпусе ВДВ у Казанкина при штабе какое-то время. Кравченко тогда взяли в штаб, потому что проявил он себя толковым командиром. Причем, его талант грамотно командовать проявился в боях, в полевых условиях, а не в перекладывании штабных бумажек или рисовании карт.

Капитан десантников хорошо понимал, что такое штурм. Он всегда выглядел решительным, был готов идти до конца. Этот опытный фронтовик, участвовавший в десантах во вражеский тыл с самого начала войны, знал, что атака — это смерть, кровь, разлетевшиеся мозги и выпущенные кишки вместе с дерьмом. И он был готов к потерям. К тому, что потом придется вычеркивать из списков личного состава батальона тех, кто ляжет под огнем противника и больше никогда не встанет.

Но Ловец внимательно смотрел и на лица парней, что пришли с капитаном и сосредотачивались в овраге перед решающим рывком. После событий под Вязьмой и прорыва на Варшавском шоссе, Кравченко откомандировали в тыл принимать новый десантный батальон. И он был укомплектован совсем молодыми 18-летними новобранцами. Хорошо, если они прошли полную десантную подготовку на полигоне перед отправкой на это задание. А если сокращенную, как часто делалось во время войны, когда бойцов не хватало?

Ловцу было заранее жаль этих парней, родившихся и выросших при советской власти. Они вырастали на лозунгах пропаганды. Они верили, что коммунизм будет построен. Что будет всеобщее равенство и братство. Верили в гениальность Ленина и Сталина. И они были готовы ради всего этого сложить свои головы, ради жизни при коммунизме будущих поколений.

Но они, разумеется, не знали, что все эти большевистские идеи рассыплются в прах вместе с Советским Союзом, оказавшимся к девяностым годам двадцатого века вовсе не «единым и могучим», как пелось в его гимне, а «колоссом на глиняных ногах». Так, впрочем, предсказывали проклятые западные империалисты. И так оно и вышло. Но враги Советского Союза не просто говорили. Они все это время методично подтачивали те самые «глиняные ноги», играя на национальных чувствах окраин прежней Российской Империи, сделавшихся при советской власти «социалистическими республиками».

И результат, наверное, превзошел все самые смелые предположения этих подлых стервятников, когда «страна развитого социализма» сама развалилась изнутри. И ни одна дивизия советской армии не встала с оружием в руках на защиту присяги СССР. Ни один батальон не пошел разгонять тот пресловутый «саммит в Беловежской пуще», который противоречил референдуму о сохранении Советского Союза.

Но Ловец знал, что именно так и будет. Во всяком случае, это состоялось в той истории, которую он помнил, когда внезапно попал сюда, в 1942 год. И потому попаданцу уже заранее было жаль этих ребят до слез. Но он ничего не мог сделать. Ситуация предполагала прорыв или гибель всего десантно-штурмового батальона.

Парни, тем не менее, выглядели браво, несмотря на десятикилометровый ночной марш-бросок со всем снаряжением. Они гордились, что попали на службу в десант. Туда отбирали лучших, прошедших начальную подготовку в ОСОАВИАХИМ, довоенном аналоге более позднего ДОСААФ. А еще в подобные части набирали только тех комсомольцев, которые дисциплинированно выполняли приказы. Ловец отдавал себе отчет, что, возможно, ему предстоит прямо сейчас вести этих молодых идеалистов на смерть. Но другого выхода не было.

Перед атакой, пока батальонные роты подтягивались в овраг, Ловец рассказывал Кравченко и другим командирам батальона план боя:

— Сейчас нет ветра. В ложбине между холмами перед рассветом стоит туман. Но там минное поле. Я даже не знаю, как преодолеть его тихо. Можно, конечно, и не тихо, если бегом. Вот только, некоторые бойцы сразу погибнут…

Но Кравченко перебил, указав на собаку:

— Так ведь Афганец зимой прокладывал путь и не через такие минные поля. Немцы на своем минном поле всегда оставляют безопасную тропку для своих. Ты же поможешь нам и на этот раз, десантный пес?

Кравченко спрашивал собаку, и батальонный комиссар Осипов посмотрел на капитана косо, как на ненормального. Но тут овчарка закивала головой, словно человек. И Осипов уставился на умного пса, как будто увидев его впервые и проглотив язык.

Атака предстояла ответственная. От их успеха зависела судьба всего прорыва на Зубцов. Погибни они зря — и погибнут те, кто идет за ними. Танковые бригады, стрелковые дивизии. Десятки тысяч людей. Ловец еще никогда не был на самом острие такого масштабного удара. И вот этот момент настал. Он и десантники штурмового батальона шли в эту атаку, чтобы победить, обеспечив прорыв на Зубцов, или умереть. И Ловец понимал, какая огромная ответственность легла на него, когда инструктировал остальных командиров:

— Значит так. Если Афганец проложит путь через минное поле, то аккуратно проходим эти 200 метров в тумане, а потом разделяемся. Я и две роты заходим по склону с тыла и громим немцев на правом фланге. А вы, Кравченко и Осипов, берете две другие роты и делаете то же самое на левом. Перед собой кидаем дымовые шашки, ставим дымовую завесу. Атакуем в дыму, чтобы немцы не могли стрелять прицельно. Потом штурмом выбиваем противника из окопов, захватываем обе батареи на флангах и занимаем позиции, обеспечивая танковый прорыв бригаде Митрохина. Задача ясна?

Все закивали. Никто из командиров батальона не возражал. И тогда попаданец поднял кулак и скомандовал не по уставу:

— Десантура, за мной! Никто, кроме нас!

Афганец, несмотря на раненый бок, выполнил команду первым. Пес рванулся вперед, прокладывая проход в минном поле. Его лапы ступали осторожно, но уверенно. Он шел зигзагом, иногда останавливаясь, принюхиваясь, поворачивая голову то влево, то вправо. Его нос ловил запахи, недоступные человеку. Запах металла. Запах взрывчатки. Запах смерти.

Благодаря удивительному чутью овчарки, первые двести метров по минному полю десантники преодолели успешно, следуя сквозь туман за Ловцом и за капитаном Кравченко, впереди которых не бежала, а, скорее, осторожно брела раненая собака. И в этот напряженный момент многие, даже батальонный комиссар Осипов, молились в душе: «Господи, хоть бы не взорвалась мина, и не проснулись немцы». Ведь если они проснутся, то изрешетят с флангов пулеметным огнем и сровняют с землей минометами.

Ловец шел за овчаркой. Он смотрел на спину пса и думал о том, что этот пес — не просто собака. Это — полноправный боец отряда. Это — надежный друг, каких мало и среди людей. И Ловец понимал, что, если пес ошибется, то многие погибнут. Но Ловец чувствовал, что Афганец не ошибется. Он никогда не ошибался.