— Держать позиции! — кричал Зибер. — За фюрера и фатерланд!

Элитные эсэсовцы не отступали, даже погибая. Когда шальной пулей рядом с Зибером убило их командира Гепнера, они продолжали отчаянно отбиваться. Но их оставалось все меньше, а русские десантники прорывались. Они лезли со всех сторон. Из дыма. Из-за поворотов траншеи. Из-за дзотов, из-за блиндажей. Из-за мешков с песком, из-за ящиков и пустых бочек. Они лезли и лезли, даже раненые, даже с выпущенными кишками и с простреленными легкими, они продолжали двигаться вперед. Они не кричали «Ура!», как обычные русские пехотинцы, а надвигались молча и страшно, выскакивая из дыма. И казалось, что им нет конца.

Зибер убил нескольких. Еще сколько-то атакующих серьезно ранил. Он не считал их до того момента, пока были патроны. Но патроны кончались уже и в пистолете. Только сменив последний магазин, Зибер начал считать. Еще один десантник появился из дыма и бросился вперед. Но Зибер выстрелил, и тот замертво упал на дно окопа. Но на месте этого появились еще трое. Зибер потратил на них еще четыре патрона. А потом с другой стороны полезли следующие. В это время рядом эсэсовцы все-таки дрогнули и начали отступать к ходу сообщения, теряя последних солдат под напором русских десантников.

И тогда Зибер увидел его. Это был точно он. Ловец. Только без усов. Он шел сквозь дым, как призрак. В одной руке — большой нож, с которого капала кровь. В другой — русский автомат «папаша», который он использовал как дубинку, ухватив за ствол. Его лицо было в крови. Головной убор на всклокоченных волосах отсутствовал. Его гимнастерка была разорвана. Но глаза, — холодные, серые, стальные, — смотрели прямо на Зибера.

И их взгляды встретились. Это был миг, который показался им обоим вечностью. Зибер узнал его мгновенно. Ловец узнал Зибера. Оба понимали: это — их та самая встреча, к которой они стремились. Та самая, которой они ждали. Та самая, которая решит все.

— Ловец, — прошептал Зибер. — Наконец-то.

Он хотел бы выстрелить из пистолета, но патроны только что кончились. Сражение за высоту было такой интенсивности, что боезапаса не хватило. А новый некому уже было подносить. Зибер отбросил пистолет и схватил карабин, лежащий рядом с ближайшим убитым солдатом. Но и там не оказалось патронов. Зато имелся примкнутый штык. Тогда он поднял «Маузер» со штыком, сразу ударив снизу-вверх.

Ловец встретил его удар с ухмылкой, легко отбив клинок прикладом автомата, и тут же сам нанес удар. Не ножом, не прикладом, а ногой в грудь противника. Зибер отлетел назад и упал, но не выпустил из рук оружие. Он мгновенно перекатился, вскочил и снова ударил штыком снизу. Ловец отскочил, но острие штыка зацепило его, рассекло ему штанину, и по левой ноге потекла кровь.

Они закружили друг вокруг друга возле немецкого КП, возле бетонного дота на холме среди трупов, как два хищника. Белесый едкий дым клубился вокруг. И иногда их силуэты исчезали в нем, чтобы снова возникнуть через секунду. Оба дышали тяжело. И оба понимали: один из них не уйдет отсюда живым.

На соседней высоте Кравченко дрался с немцами вместе с десантниками своей роты. Дымовая завеса там почему-то не получилась такой же плотной, как у Ловца. Когда немецкий пулемет ударил с левого фланга сквозь прорехи в дыму, и разноцветные трассеры вспороли предрассветные сумерки, один из молодых десантников рядом с капитаном, — совсем мальчишка с добрым круглым лицом, — вскрикнул и упал. Пули прошили его сердце. Он умер мгновенно, не успев даже понять, что произошло.

— Ложись! — закричал Кравченко. — Пулемет слева! Подавить нашими пулеметами!

Десантники залегли. Они открыли ответный огонь из своих «дегтярей». Но немцы засели выше по склону. Они били сверху. Они видели все. А десантники находились все еще внизу. Они были как на ладони.

Второй пулемет ударил справа. Потом минометы. Мины начали рваться среди десантников. Осколки разлетались во все стороны. Кровь. Крики. Стоны послышались отовсюду.

Комиссар Осипов лежал на склоне, прижавшись к глине. Рядом с ним залегли бойцы. Кравченко был в ярости. Он видел, как гибнут его люди. Молодые. Необстрелянные. Они не знали, что делать. Они паниковали.

— Держаться! — кричал Кравченко. — Слушать команды!

Но паника уже началась. Некоторые десантники побежали назад. Некоторые залегли и не поднимались. Некоторые стреляли сквозь клочья дыма, не видя цели.

И тогда Кравченко понял: если он не сделает что-то сейчас — все кончится. Его и Осипова две роты будут уничтожены. Прорыв на высоту захлебнется. Танки не пройдут. И капитан Кравченко поднялся.

— За мной! — закричал он. — Вперед! Наверх! Бей фрицев!

И он побежал. Вперед. Наверх. Прямо на немецкие пулеметы.

Комиссар Осипов увидел это. И понял, что, если Кравченко побежит один и погибнет, ответственность будет на нем. И тогда он поднялся тоже.

— Десант! — закричал он. — За Сталина! За Родину! Вперед! На штурм!

И десантники поднялись. Сначала один. Потом второй. Потом третий. Потом все. Они побежали за комиссаром. Они бежали наверх. Навстречу пулям. Навстречу смерти.

Уже наверху, когда завязалась рукопашная, быстрая и жестокая, когда некогда было даже перезаряжать оружие, Василий Кравченко убил сначала двоих немцев из пистолета «ТТ». Потом третьего и четвертого. Дальше он не считал. Он просто делал то, что должен был делать. И вдруг он почувствовал удар. Острая боль пронзила правую руку. Он посмотрел вниз и увидел кровь. Пуля прошла навылет через предплечье.

— Товарищ капитан! — крикнул кто-то из десантников. — Вы ранены!

— Ерунда! — рявкнул Кравченко. — Продолжать штурм!

Но рука не слушалась. Он попытался поднять пистолет, но пальцы не сжимались. Оружие выпало из руки.

Кравченко выругался. Он схватил трофейный автомат левой рукой. Попытался стрелять. Но левой он стрелял плохо. Очередь ушла в молоко. Кравченко прислонился к стенке окопа. Кровь текла по руке, капала на землю. Он чувствовал, как слабость разливается по телу. Но он не мог позволить себе остановиться. Не мог позволить себе не закончить атаку. Он разорвал зубами индивидуальный пакет и кое-как перевязал руку. Потом снова поднял пистолет. И пошел дальше.

— Вперед! — кричал он. — Не отступать! Бей фашистов!

Десантники слышали его голос. Они шли вперед. Они умирали под плотным огнем с холма. Но они не отступали.

Комиссар видел, как гибнут бойцы. Молодые. Необстрелянные. Они шли вперед в полный рост. Они умирали. Но вражеские траншеи уже были прямо перед ними. И тогда комиссар закричал:

— Вперед! В штыки! В ножи! Убивай врагов!

Он бежал и стрелял из автомата. Комиссар тоже шел во весь рост, не пригибаясь. Ярость кипела в нем. Он хотел добраться до немцев. Он хотел убить их своими руками. Но тут его скосила пулеметная очередь. Возле самой немецкой траншеи.

Но остальные десантники уже достигли линии окопов. Они хотели отомстить. За смерть комиссара и своих товарищей. За свою землю. Они закидали врагов гранатами, а потом ворвались в немецкие траншеи. Начался ближний бой. Штыки. Ножи. Лопатки. Приклады. Все пошло в ход. Немцы не ожидали такого натиска. Они думали, что русские не дойдут до их траншей на холме. Но русские дошли. Они атаковали, умирая под огнем с холма, но теперь, когда добрались до окопов, сами убивали немцев беспощадно. В ближнем бою десантники оказывались сильнее.

Кравченко в этот момент дрался в окопе с двумя немцами. Он убил первого ножом левой рукой. Второго — тоже. Он и сам был в крови. Его лицо было разбито, а раненая правая рука бездействовала. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость.

Зибер выкрикнул в лицо Ловцу, коверкая русские слова:

— Ты убить мой брат! Сегодня ты умирать!

— Твой брат убивал русских людей, — ответил Ловец. — Он заслужил смерть. Как и ты.