— Буслаев, — сказал он. — Возьми двоих и обойди перекресток слева. Самойлов — справа. Я пойду в центре. Саперы прикрывают. Если заметите немцев — дайте знак. Если нет — идем дальше.

Бойцы кивнули и разошлись. Ловец пошел вперед. Он двигался медленно, осторожно, осматриваясь. Он знал: немцы могут прятаться где угодно. Маскироваться они умели.

В это время в кабинете Сталина Жуков смотрел на карту. На ней были отмечены названия фронтов, номера армий и дивизий на огромном протяжении в тысячи километров. Но ближе всего к Москве из всех немецких позиций находился Ржевско-Вяземский выступ. Оттуда немцы могли снова попытаться прорваться к столице СССР. И это была постоянная угроза, нависающая над столицей. Но маленький городок Зубцов, стоящий на Среднерусской возвышенности в месте слияния речки Вазузы с Волгой, мог изменить все. Оттуда до Ржева было всего 18 километров. Сталин стоял рядом с генералом, крутил трубку в пальцах и молчал.

— Вот здесь, товарищ Сталин, — сказал Жуков, показывая на карте указкой. — Операция «Топь» вступает в решающую фазу. Наши танки накапливаются возле Алексино и оттуда пойдут к Зубцову.

Сталин пыхнул трубкой. Потом сказал:

— Хорошо. Но помните, товарищ Жуков: если мы не возьмем Зубцов, мы потеряем людей и технику.

Генерал проговорил:

— Если же мы освободим этот маленький город, то выиграем сражение за Ржев. Все сейчас решается там. Возле Зубцова.

— Тогда дайте приказ штурмовать, — сказал Сталин.

Генсек отвернулся к окну, попыхивая трубкой. А Жуков продолжал смотреть на карту. На Зубцов. На точку, где решалась судьба Ржевско-Вяземского выступа. А может и всей войны.

— Начинаем завтра, — сказал генерал. — На рассвете.

Полковник Юрий Александрович Митрохин не сразу стал танкистом. Сначала он служил еще в царской кавалерии и прошел через Первую мировую, закончив ее в чине поручика. Это уже потом, в 1918 году, он примкнул к Красной Армии и повоевал в Туркестане прежде, чем был направлен в 1922 году на курсы танкистов. Танки уже имелись. А вот танкистов не хватало. Особенно танковых командиров. И тут Митрохин оказался кстати. Была у него такая черта: любовь не только к лошадям, но и к технике. Потому в танкистах он прижился и даже за двадцать лет дослужился до комбрига.

Но человеком Митрохин был осторожным. Не было в нем того самого кавалерийского задора. Не любил он бросаться в атаку с шашкой наголо. Как командир, он действовал, скорее, рационально и расчетливо, что со стороны могло показаться нерешительностью. Но, нерешительным он не был. Просто старался беречь танкистов и танки.

За оборонительные бои под Смоленском и под Москвой его наградили двумя орденами Красного Знамени. Но вот в атаке он себя пока еще не проявил. С зимы, после того, как его бригада понесла тяжелые потери в Подмосковье, ее отправили на переформирование, а потом зачислили в резерв, подчиненный Ставке. И вот теперь его бригаду, оснащенную новенькими танками, бросили на прорыв, поставив задачу пересечь болото по гати, преодолеть слабую немецкую оборону за этим болотом, сходу ворваться в Алексино и удерживать его до подхода подкреплений.

Операция «Топь» разворачивалась настолько стремительно и секретно, что до комбрига даже не довели дальнейшие цели этого наступления. Новые указания должны были прибыть вместе с подкреплением. Но Митрохин уже понял, куда предстоит двигаться, заглянув в карту майора Епифанова. Предстояло штурмовать Зубцов.

Место выбрали трудное для танкового штурма: река Волга, хоть и не такая широкая в своем верхнем течении, как в нижнем, обеспечивала надежную водную преграду. К тому же, чтобы выйти от Алексино на ее берег, предстояло преодолеть гряду высот, где немцы, наверняка, поставили свои противотанковые орудия. А заболоченная лесистая местность, раскинувшаяся по обеим сторонам дороги от Алексино на Зубцов, не позволяла маневрировать. И это очень волновало комбрига.

Пока подкрепление не пришло, ему помогал лишь майор Епифанов со своими диверсантами. Но, их было слишком мало. Учитывая грандиозность задачи прорыва, у Епифанова в подчинении должен бы находиться целый диверсионный батальон, а не всего лишь одно отделение. Но, почему так вышло, Митрохин понимал. Он видел последствия боя на болоте, где вся земля на том болотном островке, откуда начинались гати, была изрыта воронками. Отряд Епифанова понес значительные потери, сражаясь с немецкими диверсантами и обеспечив прокладку гатей. А подкреплений ждать Ловцу, как чаще называли этого майора Епифанова, понятное дело, было некогда. Вот он и пошел вперед с горсткой своих десантников и с саперами. Но боевая эффективность его группы впечатлила Митрохина. Старый мост через речку Черную на дороге к Батино они взорвали, а другой мост через эту же речку, находящийся в самой деревне, захватили целым.

Митрохин стоял на окраине Алексино возле разбитого сарая и смотрел на дорогу в сторону Зубцова. Он опустил бинокль и снова взглянул на карту, расстеленную на броне его командирского «КВ». Карта была подробная, с пометками, сделанными рукой начальника штаба бригады. Синие линии и крестики отмечали немецкие позиции. Красные стрелки — предполагаемые пути подхода. И та самая линия — дорога от Алексино к Зубцову, которая шла через высоты, прикрывающие выход к Волге.

Митрохин рассматривал эту дорогу, понимая, что она была узкой для танков, зажатой с обеих сторон лесами и болотами, за которыми ближе к Зубцову вставали холмы. Танки по такому пути вынужденно пойдут гуськом. А немцы — не дураки. Они уже поставили повсюду свои противотанковые пушки. И, скорее всего, не только пушки. Может, пустят и танки в контратаку.

Он вспомнил свой последний бой под Москвой. Тогда его бригада шла в лоб на немецкую оборону. Прямо по шоссе. И немцы сожгли восемь «КВ» за двадцать минут. Восемь отличных тяжелых танков с прочной броней были подбиты из 88-мм немецких зениток, поставленных в засады на прямую наводку. Он до сих пор помнил лица танкистов, которые сгорели в этих танках. Молодых красивых парней полных жизни. И он поклялся себе: больше он не поведет танки в лоб на укрепленную оборону. Потому лучше подождать. Лучше дождаться подкреплений и подготовиться как следует. Лучше сохранить людей.

Но сейчас время работало против него. Епифанов ушел вперед со своими диверсантами. Саперы Старостина — с ним. А на правом фланге завязался танковый бой через речку там, где был взорван мост. Немцы не могли переправиться. Танки бригады, девять тридцатьчетверок, мешали врагам наладить переправу, стреляя из засад на противоположном берегу. Командир танковой роты старший лейтенант Акулов докладывал по радио, что немцы вывели к разрушенному мосту пять танков и четыре самоходки, да еще и из гаубиц лупят из глубины, стараясь прикрыть огнем своих саперов, готовящих переправу. Но танкисты Акулова пока держались, меняя позиции и отвечая немцам огнем своих 76-мм орудий. Но долго ли Акулов там продержится? Этого Митрохин не мог знать наверняка.

Остальные танки бригады стояли замаскированные в лесу вокруг Алексино. Они ждали подкрепления. Но немцы не спали. Они использовали время, подтягивали резервы. Они готовились. И каждый час ожидания делал их оборону крепче.

— Товарищ полковник, получена радиограмма, — обратился к нему начальник штаба бригады, подполковник Егор Сергеевич Комаров. — Майор Салов сообщает: на левом фланге немцы перебрасывают пять танков от Батюков через Асужново к Болотово, две четверки и три тройки. Еще одна танковая колонна движется на Алексино от Кромзино через Тереково. Там еще семь машин «панцер-три». Еще восемь троек идут по дороге к Алексино с юга. А еще и пехота на грузовиках.

Митрохин кивнул. Он знал это. Он ждал этого. Немцы не могли не отреагировать на прорыв. И они реагировали быстро. Даже быстрее, чем он рассчитывал.

— Сколько пехоты? — спросил он.

Начштаба ответил:

— По данным разведки Салова, — до двух батальонов.