— А почему двойным?

— Потому что одиночное, это износ. А двойное, это разрушение. От первого двойного до конца, — Ярне подумал, — недели три, если его не нагружать. Если повезет, месяц. Под нагрузкой минуты. Вот и следи, когда у нас кончится везение.

Журнал я вел, как учили: подробно. В первый же переход я поймал себя на том, что рука сама выводит «рекомендуется ревизия подшипникового узла ВК в ближайший регламентный период», остановился, перечитал и вспомнил вечер первого дня, стеллаж ЗИПа и фразу про смету, которая читает журнал. Потом стер «рекомендуется» и написал «наблюдение продолжается, динамика фиксируется ежевахтенно». Правда, только взвешенная. Мне не понравилось, как легко это у меня вышло, и я честно сказал об этом Мири.

— Зафиксировала. — Ответ пришел без обычной ее паузы, будто был заготовлен заранее. — Могу утешить статистикой: ты продержался четыре вахты. Средний срок обучения человека письму, которое читает бухгалтерия, я оцениваю в две. Ты медленный. В хорошем смысле.

Быт на переходе держался на Ботве и Пруле, каждый обеспечивал свою половину. Ботва, материальную: завтрак у него был по расписанию, обед по расписанию, и если вахта не совпадала с расписанием, то в нише камбуза ждал персональный судок с фамилией, написанной мелом на крышке. Моя фамилия появилась там со второго дня, и написана она была без ошибок, что для грунда, как я потом узнал, жест почти торжественный. Пруль обеспечивал половину нематериальную: новости, пари и комментарии. Пари он заключал на все, что движется: за переход я успел проиграть ему пайковую галету на времени стыковки («одиннадцать минут сорок, говорю тебе, у нового диспетчера рука тяжелая») и отыграть ее на том, с какой попытки причальный захват «Пыльной» возьмет наш нос («с первой, у Юссы не бывает со второй»).

Про Юссу он, кстати, не соврал.

Рудная станция РС-одиннадцать, в девичестве «Рудный склад номер одиннадцать», в народе «Пыльная», висела над бурым газовым гигантом, как гайка, потерянная на стройке: восьмигранный барабан причалов, к которому за полвека приросло столько пристроек, что исходную геометрию приходилось брать на веру. С двадцати километров она выглядела серой. С пяти, тоже серой. Вблизи выяснилось, что это не цвет, а слой.

Пока мы ждали у рампы выравнивания давления, Пруль начал экскурсию с главного, и голос у него сделался почти нежный:

— Пыль. Рудный концентрат, фракция ноль-ноль-пять. Официально станция герметична, и пыли внутри быть не может. Неофициально, у пыли тут стаж больше, чем у начальника станции, и увольнять ее никто не решается. Она в вентиляции, она в пайке, она в кофе. Через час ты перестанешь ее замечать. Через год начнешь считать приправой.

Рампа открылась, и «Пыльная» вдохнула в нас свой воздух: сухой, с металлическим привкусом на зубах, как будто лизнул напильник. Гравитация здесь была станционная, ноль восемьдесят пять, свет, казенный, синеватый, и в этом свете пыль стояла в воздухе тонкими слоями, как дым в баре, только без веселья.

Разгрузка сорока контейнеров, это шесть часов работы, если диспетчер дает окна вовремя, и восемь, если диспетчер новый и самоутверждается. Наш был новый. Первые два окна он выдал с задержкой, на третьем Хеда взяла планшет, ушла в диспетчерскую и вернулась через двадцать минут с лицом человека, выигравшего партию, которую противник еще не заметил, что проиграл. Окна пошли по расписанию.

Я придвинулся к Прулю. Шепотом, чтобы не слышали докеры:

— Что она ему сказала?

— Никто не знает, что Хеда им говорит. — Пруль сбавил голос еще на тон, из уважения. — Есть теория, что она просто показывает им таблицу штрафных санкций за простой и дает почитать. Вслух.

Работал я на приемке: контейнер выходит из трюма, я снимаю пломбу-контроль, сверяю номер, докер «Пыльной» подтверждает, подпись, следующий. Докеры были местные, пыльные, неторопливые, треть смены грундская, и грунды на «Пыльной» работали без крана там, где кран простаивал в очереди, и с четвертого контейнера один из них, пожилой, с респиратором на шее, спросил, не с Целины ли я часом, потому что пломбы я щелкаю по-целински, с подкруткой. Я сказал, что с Целины. Он кивнул так, будто это все объясняло, и до конца разгрузки звал меня «земляк», хотя сам был не с Целины, а с Обода. Мусорные планеты, как выяснилось, считаются землячеством по духу.

Обедали мы в докерской столовой, потому что Ботва на стоянках камбуз закрывает: «пар травить, это не готовить», перевел Пруль, и я не стал уточнять. Столовая на «Пыльной» была заведением с философией: меню в ней не было вовсе, зато было два окна раздачи, человеческое и второе, где кормили тех, кому человеческая еда не годится, и очередь у второго стояла длиннее, и на раздаче стояла женщина, которая одним взглядом определяла, сколько в тебя влезет, и накладывала ровно столько плюс десять процентов, «на вырост». Пыль здесь, как и было обещано, оказалась приправой. Я съел все и не заметил, а Пруль еще и добавку выпросил, аргументировав тем, что он рыжий, а рыжим на рудных станциях положено, есть такой циркуляр. Женщина на раздаче циркуляр не оспорила, но добавку положила с таким лицом, что стало ясно: циркуляр этот Пруль предъявляет тут не первый год, и срок его действия давно истек.

Пока мы обедали, Хеда воевала в весовой конторе. Станция пыталась посчитать нам тариф разгрузки по «фактическому времени причала», в которое новый диспетчер щедро записал свои же собственные задержки. Тариф этот стоит в сетке Торговой Гильдии, а по сетке он считается от окна, а не от диспетчера, и Хеда знала сетку наизусть, как другие знают молитву. Подробностей я не слышал, но из столовой я вышел как раз ей навстречу, и Хеда несла из конторы подписанный лист с видом кладовщика, вернувшего недостачу, а диспетчер в своем аквариуме наверху что-то очень внимательно изучал в потолке.

— Учись, стажер. — Хеда шага не сбавила, только подняла на меня глаза от подписанного листа. — Станция всегда попробует. Не со зла. По привычке. Твое дело, чтобы попробовала один раз.

После разгрузки была погрузка обратная, восемнадцать контейнеров концентрата на «Тупик», и уже в сумерках по станционному времени, если у станции бывают сумерки, мы освободились. Экипажу полагалось шесть часов берегового времени, и Пруль потащил было меня «показать единственный бар в радиусе светового года, где наливают не пыль», но я отказался, и причина у меня была уважительная: терминал связи.

Почта на каботаже, это отдельная физика. Послание с Целины не летит к тебе через полгалактики само: оно лежит на узле, ждет попутного борта в нужную тарифную зону, перегружается, лежит на следующем узле, и так, скачками, доходит. Дешевая почта ходит со скоростью дешевых грузов. На «Крестовине» мою почту еще не догнали. Здесь, на «Пыльной», должна была догнать.

Зал связи на станции был при почтовой конторе: шесть кабинок, четыре работают, и очередь, в которой стояли не за посылками, а за голосами. Публика вся была наша, рейсовая: докеры, вахтовики, экипаж буксира с соседнего причала. Стояли молча. Это вообще особенная очередь, почтовая, я ее потом узнавал на всех станциях всех линий: в ней не разговаривают, потому что каждый уже наполовину не здесь, каждый прикидывает, что пришло, и пришло ли. Из кабинок через плохую звукоизоляцию сочились обрывки чужих жизней: чей-то детский голос по слогам читал стихотворение, кто-то ругался с банком, немолодой докер передо мной слушал, судя по лицу, что-то очень хорошее, а вышел с мокрыми глазами и никого этим не удивил.

Терминал в кабинке мигнул и выдал: «входящих: 1».

Тана Форк. Отправлено… я посмотрел на дату отправки, потом на станционный календарь, и посчитал. Девять суток. Послание шло девять суток, и это еще по-божески, объяснил мне терминал мелким шрифтом: тарифная зона четыре, стандартный срок доставки от семи до пятнадцати суток, за срочность предусмотрен тариф «молния», рядом с ценой которого я аккуратно закрыл мелкий шрифт.

Я сел в кабинку, натянул наушник и нажал воспроизведение.