— Бумага злая. Сухарь добрый. Ешьте.

Пруль на этом не успокоился и добрался до приложения. Приложение было толще акта втрое, и в нём, среди прочего, жил перечень обстоятельств, при которых пул ответственности не несёт. Пруль зачитал перечень целиком, потому что жанр обязывал: стихийное бедствие, военные действия, эпидемия, отказ портовых властей, забастовка экипажа, «угроза со стороны Древних», радиационная авария.

— Стоп. — Он вернулся на позицию назад. — Я не выдумал. Оно тут написано. Между забастовкой и радиацией.

— Написано. — Хеда даже не потянулась за приложением. — Стандартная форма. Одна на все линии сектора. Вычеркнуть дороже, чем печатать.

— То есть если бы нас не топило шиной, а забрали Древние, пул бы нам не заплатил?

— Пул бы вам не заплатил в обоих случаях. — Тут Хеда подняла глаза, один раз за весь разговор. — Разница только в графе.

Смеялись все, и я тоже, потому что год назад подписал бумагу, где такой же пункт стоял в самом конце, и хохотал тогда целый плац. Похоже, во всех документах сектора этому слову отведено одно и то же место: последнее, перед подписью.

Мири молчала до самой каюты. Это было её новое молчание, выученное, то самое, которое стоит рядом и не уходит. Но у неё в отличие от людей молчание всегда кончалось докладом.

Я закрыл дверь.

— Я прочитала тарифную сетку взысканий пула. Приложение к акту, мелкий шрифт. Докладываю, потому что тебе завтра жить в этих цифрах. Вскрытая пломба: три кредита за единицу. У нас три единицы. Самоспасатель, израсходованный сверх норматива происшествия: кредит семьдесят за единицу, у нас две единицы. Нарушение регламента изоляции аварийного отсека: один кредит.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

— Один кредит. — Я вернул ей её же цифру.

— Ровно, — сказала Мири. — Я перепроверила. Проникновение в изолированный отсек с нарушением регламента: тариф один ноль-ноль. Это самая дешёвая позиция в сетке. Дешевле только «несвоевременная сдача копий», пятьдесят сотых. Я полгода изучаю, как этот мир считает, и думала, что меня уже нельзя удивить. Можно. Твоя жизнь и жизнь стармеха прошли по этому тарифу в одной строке. Кредит ровно. Я, если бы умела вешать вещи в рамку, повесила бы эту.

— А спасение? — спросил я. — Спасение в сетке есть?

— Есть, — сказала Мири. — Я нашла. Оно называется «действия, приведшие к нарушению условий страхования» и имеет расценку. Отрицательную. Поздравляю, лейтенант: ты живёшь в первой известной мне вселенной, где спасение жизни стоит минус тринадцать кредитов сорок. Я проверила логику трижды. Логика на месте. Отсутствует кое-что другое, но у меня нет для этого датчика.

Ночью я не спал, и не спал не я один. В третьем часу я вышел на камбузную палубу за водой и увидел свет в конторке Хеды. Дверь была приоткрыта, а Хеда была из тех людей, у которых приоткрытая дверь означает не забывчивость, а приёмные часы.

Она сидела над двумя планшетами сразу. На левом была таблица, на правом была таблица, и между ними лежала копия акта, разобранная на пункты и разложенная по полочкам так аккуратно, как раскладывают только то, что ненавидят.

Она не обернулась.

— Не спишь. Правильно. Сядь. Ты мне нужен как источник: проверишь цифры аварийной ночи, у меня два хронометража расходятся на минуту.

Я проверил. Расходились не хронометражи, расходились часы поста и часы регистратора, я знал об этом давно, и минута легла на место. Потом я посмотрел на таблицы, потому что не посмотреть было выше моих сил, а Хеда не закрыла экраны, и у Хеды ничего не оставалось открытым случайно.

Левая таблица называлась «Сохранено». Правая называлась «Предъявлено». Левая была длинной: остаточная стоимость судна по лизинговой ведомости, стоимость двойной партии груза, неустойка за недоставку, которой не будет, буксировка, которой не понадобилось, аварийный док, который не пришлось оплачивать по аварийному тарифу, простой линии, который случился бы, если бы борт лёг на разборку. Внизу левой таблицы стояло число с четырьмя нулями. Внизу правой, где жили штраф пула, повышение страхового коэффициента на два квартала и взыскания по тарифной сетке, стояло число на нуль короче.

— На порядок. — Я провёл взглядом от одного итога к другому.

— На порядок. — Хеда постучала ногтем по краю левого планшета. — Я считала четыре раза, надеялась, что ошиблась в нашу пользу хотя бы в одной графе. Не ошиблась. Мы сохранили в десять раз больше, чем нам предъявили.

— Тогда почему…

— Потому что это разные бухгалтерии. — Планшет у Хеды в руках не щёлкнул ни разу, а я уже знал, что это значит. — Сохранённое принадлежит лизингу, грузовладельцу и страховому пулу. Предъявленное принадлежит нам. Твоя таблица всегда левая, а платить всегда по правой. Я делаю эти две колонки не для арифметики. Арифметика тут не работает. Я их делаю, чтобы завтра капитан подписывал с открытыми глазами. Он и так подпишет. Но пусть подписывает, видя обе.

— А можно не подписывать? — Вышло тихо: я уже догадывался, каким будет ответ, и хотел услышать его от человека, который умеет считать лучше меня.

Хеда развернулась вместе с креслом. Впервые за ночь она смотрела прямо на меня, и лицо у неё было усталое и терпеливое, как у человека, который объясняет устройство мира не в первый и не в десятый раз.

— Можно, — сказала она. — Форма предусматривает. Отказ от подписи, арбитраж пула, разбирательство. Слушай, что происходит дальше, я расскажу медленно, потому что быстро это звучит неправдоподобно. С момента отказа страховое покрытие приостановлено. Борт без покрытия узел не выпускает: регламент. Борт стоит у стенки, стенка стоит денег, лизинг идёт, фрахтов нет. Арбитраж пула рассматривает споры в порядке очереди, очередь квартал. Арбитраж выигрывают те, у кого есть время. Наше время не застраховано. Через квартал будет право, но не будет линии, на которую его можно надеть. Пул это знает. Форма это знает. Поэтому в форме так спокойно оставлено место для отказа: им никто не пользуется дважды.

— А однажды?

Хеда посмотрела на меня, потом на левую таблицу, как будто сверяла одно с другим и искала, в какую графу я помещусь.

— Однажды пользуются. Мы пользовались.

— Вы с капитаном?

— Тольд и я. Только взяли борт. Акт был за подмоченный груз, а течь в трюме жила ещё при конторе. В купчей её не было, вслух её никто не прочёл, значит, течь наша. Тольд дочитал акт до конца и сказал, что подписывать не будет. Коротко. По-другому он не умеет.

— И что было?

— Было, как я тебе сейчас рассказала, только медленно. Узел опломбировал нам грузовой люк. Люди ходят через шлюз, груз никак. Пломба узловая, с номером, её видно с другого конца причала, для того и вешают.

— А экипаж?

— Ушёл за неделю. В регламенте этого нет, но это знает каждый докер: на борт с пломбой на люке на окраине не нанимаются, а с такого борта уходят. Механик сказал, что к жене. Остальные ничего не сказали.

— А Юсса?

— Юсса осталась. Назвала год, когда сидела под такой пломбой в прошлый раз, и сказала, что тогда отсидели и теперь отсидим. Год я не запомнила. У меня память на цифры только в ведомости.

Я хмыкнул в кулак. Хеда не подняла глаз от таблицы: шутку, если это была шутка, она сдала мне без расписки.

— Арбитраж выиграли, — сказала она. — Через квартал. Пул заплатил за груз всё, без вычетов. Пломбу пришёл снимать тот же инспектор, что вешал. Снял и выставил нам счёт за вскрытую пломбу. По сетке. Сетка не разбирает, кто вскрывал.

Засмеялся на этот раз не я. Засмеялась Хеда: коротко, носом, и сразу посмотрела на приоткрытую дверь, как смотрят, не слышал ли кто. Я сделал вид, что не слышал. Это далось мне труднее всего остального за ночь, включая тарифную сетку.

— А линия? — спросил я, когда стало можно.

— Наш маршрут за тот квартал взял перевозчик покрупнее. Он не стоял. Лизинг за квартал без фрахтов переписали. Потом переписывали ещё, но это уже другая ведомость. А петлю нам отдали ту, которую тогда никто не брал. — Она выровняла планшеты по краю стола, оба сразу. — Ты её знаешь.