Утром я не пошел к Ярне. Хотя собирался, всю ночную вахту собирался, репетировал формулировки, и все они разбивались об одно и то же место: «откуда знаешь». Про потение седьмого я мог сказать «глаза», про сухость насоса «ухо», но про микронный перекос кромки под фланцем, живой, работающей, внешне здоровой магистрали не существовало человеческого органа чувств, на который можно было бы сослаться, не соврав. А врать Ярне мне не хотелось до тошноты.

Вместо этого я пошел к девятому стыку. Штатно, в обход, с законным правом стажера смотреть на все, что гудит.

Девятый стык сидел в средней части магистрали, за теплообменником, в месте, которое конструктор шестой серии проектировал, судя по всему, в последний день перед отпуском: доступ был, но такой, что ключ туда заводился в три приема, а рука в два. Я простоял около него минут десять, трогал фланец, слушал через отвертку, и ничего, разумеется, не услышал: «т-тик» жил на границе микрофонов Мири и математики, человеку туда хода не было. Стык как стык. Теплый, ровный, крашеный в тот же казенный серый.

— Не смотри на него так. — Наушник ожил, едва я отнял отвертку от фланца. — Он не виноват. Его так поставили.

— Я думаю.

— Я слышу, как ты думаешь. У тебя дыхание меняется. Докладывай, что надумал, я сверю со своим.

Я надумал вот что. Вариантов было три, как всегда, и как всегда, два из них не годились. Вариант «доложить» упирался в «откуда знаешь» и в семьдесят два процента: с такой уверенностью поднимать смету на дыбы, подводить экипаж под потерю премии и Ярне под вскрытие исправной по всем бумагам магистрали я не имел права, и это было не про трусость, это было про честность: я сам на месте Ярне спросил бы «покажи», а показать мне было нечего. Вариант «молчать и ждать квартала», это была рулетка, где на кону чужая жизнь, потому что магистраль охлаждения, когда рвется под давлением, не спрашивает, кто дежурный.

Оставался третий, наш фирменный: сделать самому, тихо, правильно и так, чтобы никто не узнал.

— Сверила. — Мири выждала ровно столько, сколько мне понадобилось, чтобы додумать. — Совпадает с моим до запятой. Теперь послушай, что у меня есть, я готовилась с ночи. Пересадка уплотнителя, это не замена. Комплект не нужен: уплотнитель девятого физически жив, у него ресурс израсходован процентов на сорок, он моложе всех на магистрали. Его надо вынуть и посадить обратно ровно. Работа известная, в руководстве шестой серии она есть, называется «переустановка уплотнительного элемента при перекосе», норматив четыре часа со сбросом давления контура.

— Со сбросом давления. — Я убрал ладонь с фланца. — То есть с остановкой контура. То есть без хода. Мири, это не тихий ремонт, это стоянка, которую мне никто не даст.

— Дослушай. Норматив четыре часа, потому что регламент требует сброса всего контура. А физически, я прогнала гидравлику восемь раз, девятый стык изолируется секционными клапанами семь-бэ и десять-а. Перекрываешь оба, стравливаешь только секцию, это ноль девять процента объема контура, охлаждение на это время идет через резервную ветку, ту самую, через которую вы гоняли поток после маслонасоса. Штатный режим, предусмотренный конструктором для ремонта теплообменника. Контур не останавливается. Борт хода не теряет. Время работы, если работать твоими руками и моими ушами, два часа сорок минут. Окно, я посмотрела график, есть: послезавтра, переход к «Крестовине», твоя ночная вахта, борт на маршевом, нагрузка на магистраль минимальная, Ярне спит, и спит он, по моей статистике, крепче всего именно во вторую половину твоей вахты.

Я стоял у стыка и молчал. То, что она предлагала, было по букве руководства почти законно: секционный ремонт на резервной ветке, стажеру запрещено, вахтенному инженеру с допуском, разрешено с уведомлением стармеха. Вся незаконность умещалась в одно слово: «уведомление». И в одно обстоятельство: если что-то пойдет не так на середине, если кромка, уже надорванная перекосом, не переживет выемки, я останусь ночью, один, с раскрытым стыком магистрали и без права позвать на помощь, не объяснив всего.

— Риски давай. — Я наконец отвел глаза от стыка. — Честно.

— Честно. — Она не медлила, у нее было готово. — Риск первый: кромка не переживает выемки, уплотнитель рвется в руках. Вероятность двадцать процентов. Последствия: ты ставишь запасной, которого у нас нет, потому что комплект в заявке. Парирование: вырезать времянку из паронита, лист на третьей полке, ты сам докладывал Хеде, что смотрел его. Времянка на секции с резервной веткой держит неделю, а нам до узла меньше суток. На узле ты идешь к Ярне и говоришь, что услышал потение, вскрыл и обнаружил. К тому моменту это будет правдой: паронит потеет с первых часов.

— А если меня увидят?

— Вероятность двенадцать процентов, главный фактор Пруль и его ночные похождения к холодильнику. Секция за теплообменником с камбузной стороны не просматривается, а звуки я тебе прикрою: буду мониторить коридор и жилую палубу, у меня теперь уши по всему борту, ты забыл? Третий риск самый тяжелый. Ты вскрываешь, а я ошиблась. Перекоса нет, уплотнитель сидит ровно, «т-тик» дает что-то другое. Вероятность двадцать восемь процентов, я ее не прячу. Последствия: ты зря вскрыл живой стык, износил ему кромку выемкой и посадил обратно. Ущерб: минус пять-семь процентов остаточного ресурса элемента. Неприятно. Не смертельно.

— А риск четвертый?

Пауза.

— Риск четвертый. — Ровно, на той же ноте, что и первые три. — Ты работаешь два часа сорок минут один, ночью, на действующей магистрали, и это само по себе. Я его не оцифровываю, Роджер. По нему у меня нет статистики, по нему у меня есть только настройка: если задышишь чаще двадцати двух в минуту, я останавливаю работу. Это не обсуждается, это условие, на котором я вообще соглашаюсь считать все предыдущее.

— Ты соглашаешься? Это же твой план.

— Мой план, это цифры. — Мири поправила меня, как поправляют неверно снятый замер. — А соглашаться, это другое. Соглашаюсь, потому что альтернатива, ждать события на перекошенной кромке, хуже по всем веткам расчета. Но фиксирую в журнале: мне не нравится, что лучший план, который я умею построить, требует, чтобы ты работал один в темноте. Когда-нибудь я построю план получше. Я учусь.

Последние сутки до окна прошли как положено суткам перед делом: медленно в голове и быстро по часам. Я жил обычную жизнь, стоял вахту, ел судок с фамилией, проиграл Прулю галету на споре о времени стыковки, нарочно проиграл: Пруль в выигрыше делается благодушен и спит крепче. Галету он принял двумя руками, как медаль на ленте, и посвятил победу «всем, кто в трудную минуту верил в мои часы». Верил в них, насколько я понял, он один, и этого ему хватило: за ужином он трижды пересказал спор Ботве и трижды получил в ответ «Ешь», что на языке Ботвы, по моим наблюдениям, означало «победа засчитана». Мири назвала мой проигрыш «управлением средой» и внесла себе в методичку.

За эти же сутки я, пользуясь законным правом стажера задавать глупые вопросы, вытащил из Ярне теорию, которая мне была нужна для дела, а получил сверх нее еще и практику, которой не ждал. Начал я издалека, в жанре «читал руководство, наткнулся на переустановку уплотнительного элемента, а почему норматив четыре часа, там же работы на два».

— Потому что норматив писан на сброс всего контура. — Ярне не отрывался от форсунки, ревизия шла своим ходом. — Сорок минут стравить, час двадцать набрать и обезвоздушить, вот тебе и разница. По уму, если стык в изолируемой секции, работают через секционники на резервной ветке, руководство это разрешает, пункт восемь-четыре-два. Но это по уму. А по регламенту линии, любое вскрытие магистрали, только со стармехом. Знаешь почему?

— Потому что в одиночку опасно.

— Потому что в одиночку никто не узнает, как ты это сделал. — Он повернул форсунку в пальцах другим боком. — Опасно, это второе. Первое, знание. Сделал хорошо, а рассказать некому, значит, следующий будет учиться заново, на своей шкуре. Я потому тетрадь и веду. — Он поднял форсунку к свету, прищурился. — Вон, гляди, кстати. Раз уж заговорили про посадочные места. Видишь, как седло блестит? Неровно блестит, зеркало с одного бока. Это называется перекос от рождения: кто-то когда-то присадил ключом вместо ладони. Железо такое терпит годами, а потом перестает. Самая подлая порода дефектов: живет тихо, умирает громко.