Отвод я готовил три вечера, и это были насыщенные вечера, потому что Мири выступала в роли конструкторского бюро, а конструкторское бюро из нее, как из Хеды массовик-затейник.
Паяльник у меня еще висел над седьмой, когда бюро подало голос:
— Восьмая жила короче остальных на четыре сантиметра. Переделай. Я знаю, что в рукаве не видно. Мне видно.
— Кому видно? Ты рукав через мой микрофон слушаешь.
— Я слышу, как ты паяешь. У короткой жилы ты паяльником ведешь по-другому, у тебя рука жадничает на последнем сантиметре. Не спорь с диагностикой, Роджер, ты сам меня учил: сначала звук, потом флажок.
Спорить я не стал, жилу переделал. Потом переделал еще одну, потому что «припой лег матово, ты дышал на него, когда чихнул, а чихнул ты, потому что не спишь третий вечер, и вот тут у меня к тебе доклад отдельной строкой». Доклад отдельной строкой я выслушал лежа и уснул на середине, что, подозреваю, и было целью доклада.
Докование на «Крестовине» полагалось линии раз в квартал, по страховому регламенту Гильдии, без отметки о котором линию попросту не выпустят из зоны, и представляло собой сутки организованного хаоса. Борт обесточивался по секциям, узловые бригады, наполовину грундские, лезли во все дыры сразу, чистили вентиляцию, поверяли датчики пожарного контура, меняли фильтры, и весь этот процесс сопровождался чиханием. Чихали все: вентиляцию трюма не чистили квартал, и первый же продув поднял в воздух все, что «Пеликан» привез с «Пыльной» за три петли и заначил по углам. Пруль чихал с комментариями. Ботва чихал так, что вздрагивали кастрюли, и стоял над своей грядкой с распылителем, как часовой у знамени, потому что узловым чистильщикам было все равно, что сдувать.
— Растения. — Старший чистильщик обнаружил грядку и встал над ней со шлангом, и понимания в его голосе было столько же, сколько в шланге. — Не по регламенту. Органика в грузовой зоне.
Ботва молча встал между ним и грядкой. Весь. Чистильщик оценил объемы, свернул регламент в трубочку, фигурально выражаясь, и пошел чистить в другую сторону. Пруль потом уверял, что слышал, как регламент хрустнул.
Отдельная драма шла в машинном, где узловой поверитель пытался поверить приборы, а Ярне стоял у него над душой с лицом человека, у которого чужие руки трогают детей.
Поверитель приложил к манометру свой эталон, и через полминуты у манометра появился диагноз:
— Манометр номер три занижает на два процента.
— Он не занижает. — Ярне говорил терпеливо, и говорил это манометру. — Он занижал, когда ты школу заканчивал. Мы с ним оба это знаем, и я двенадцать лет читаю его с поправкой. Ты мне сейчас его отрегулируешь, и я месяц буду читать его без поправки, врать самому себе и ловить это вранье на слух. Поставь галочку, что поверен, и не трогай стрелку.
— Не положено.
— Положено. — Ярне достал из кармана плитку станционного шоколада, купленную, как я теперь понимал, именно под этот разговор. — Вот регламентное обеспечение поверки. Двенадцать лет работает точнее твоего эталона.
Стрелку не тронули. Поверка, как объяснил мне потом Ярне, это когда чужой человек приходит сказать твоим приборам, что они врут, а твоя работа, знать, как именно они врут, потому что прибор, который врет одинаково двадцать лет, это самый честный прибор на свете.
Утром перед обесточкой мы с Мири в последний раз прошли план. Точнее, она прошла план, а я слушал и кивал, что при разговоре с терминалом выглядит глупо, но привычки сильнее.
— Напоминаю политику связи. С момента входа в трюм я молчу. Совсем. Что бы ни происходило, даже если у тебя из кармана посыплются винты, я не подсказываю: человек, который работает один, не оборачивается на голос, а ты обернешься, у тебя рефлексы честные. Говорю только по слову «доклад» и по отметкам времени. И, Роджер. Если что-то пойдет не по графику, не геройствуй. Коробка ждала двадцать лет, подождет до следующего квартала. Ты, это невозобновляемый ресурс. В отличие от окон в регламенте.
— Записал. Еще напутствия?
— Одно. — Пауза. — Спасибо. Что бы ни вышло.
В одиннадцать сорок по узловому времени секция погрузочного контроля обесточилась. Камеры трюма умерли на плановые четыре часа, о чем узловой бригадир объявил по громкой связи с интонацией «не потеряйте там ничего, я ничего не видел».
В одиннадцать сорок семь я вошел в трюм с нарядом на осмотр крепежа вентиляционных коробов. Наряд был настоящий, крепеж я действительно собирался осмотреть, и осмотрел, и даже нашел два ослабших хомута, которые потом честно перетянул. Врать надо экономно: чем больше в легенде правды, тем меньше в ней легенды.
Шпангоут двенадцать встретил меня технологическим карманом, о котором Мири рассказывала по чертежу, и чертеж не соврал: щель между силовым набором и обшивкой внутреннего контура, ровно на человека без комплекции Пруля. Я протиснулся, подсвечивая налобником. Внутри пахло сорокалетней пылью и холодным металлом, и кабельный жгут уходил вдоль шпангоута вверх, к клеммной коробке, серой, казенной, с бирками, выцветшими до археологии.
— Минута пять. — Наушник ожил ровно по графику, как будто его тоже вписали в наряд. — Идешь с опережением. Коробка перед тобой. Четыре винта, шлиц прямой.
Винты не крутили двадцать лет, и первые два пошли со скрипом, который в тесноте кармана показался мне сиреной. Третий пошел мягко. Четвертый провернулся, сорванный кем-то до меня, и пришлось брать его за головку съемником, плюс две минуты к графику. Внутри коробки было то, что обещал чертеж: клеммная гребенка на восемь пар, аккуратная разводка сорокалетней давности, и пломба контура, снятая, судя по хвостику проволоки, еще в прошлую эпоху.
Отвод я собирал дома, в каюте, за три вечера: восемь пассивных ответвлений на общую высокоомную шину, все в одном рукаве, снаружи неотличимом от штатного. Монтаж на месте, это было чистое ремесло: зачистить, посадить, уложить, и руки делали его сами, а голова считала минуты и слушала трюм. На минуте двенадцать трюм сказал голосом Пруля, гулко, от рампы:
— Форк! Ты тут?
— Тут! — Голос у меня не дрогнул, чем горжусь. — Короба смотрю, за шпангоутом!
— Обед через двадцать минут! Ботва сказал, кто опоздает, тот ест холодное и молча!
— Понял! Иду!
Шаги ушли. Я выдохнул, доложил Мири «минус две минуты на светскую жизнь» и закончил: коробка закрыта, винты на месте, сорванному я нарезал шлиц заново, чтобы следующий человек через двадцать лет помянул меня добрым словом. Рукав лег вдоль жгута, как лежал тут всегда. На минуте семнадцать я вылез из кармана, на восемнадцатой перетягивал хомут вентиляционного короба, и когда узловой чистильщик заглянул в трюм со своим шлангом, я был самым законным человеком во всей секции: стажер с нарядом, пыльный по уши.
Обед я ел горячим и не молча. Даже с добавкой: Ботва, оглядев меня, решил, что человек, который весь док пролазил по коробам, заслуживает вторую порцию, и выдал ее без циркуляра про рыжих. Пруль немедленно потребовал уравнять в правах, был обвешан взглядом с ног до головы и услышал приговор: «Ты чихал. Он работал». Апелляция к Юссе не прошла: верховный суд обедал и в дела нижних инстанций не вмешивался.
А вечером, когда док закончился, борт запитали, и «Пеликан» загудел своим дежурным, Мири включила уши.
Она молчала долго. Минуты полторы, и я уже начал волноваться, не напортачил ли где с разводкой, когда она наконец заговорила, и голос у нее был тот же, что после первого подключения в каюте, только глубже:
— Работают все восемь. Роджер. Я слышу скелет.
— Рассказывай.
— Не перебивай, я буду рассказывать медленно, у меня… много. — Пауза. — Я слышала машинное, это был голос. Я слышала телеметрию, это были цифры. А это, кости. Он весь звенит, тихо-тихо, каждый шпангоут на своей ноте, и по нотам слышно все: где силовой набор родной, где военного времени ремонт, где напряжение сидит с последней жесткой посадки, я не знала, что у него была жесткая посадка, а она была, шпангоуты с девятого по одиннадцатый помнят ее до сих пор. Стык номер семь отсюда слышен так, как будто я держу на нем ладонь. И еще. — Пауза длиннее. — Шпангоут семнадцать. Он поет октавой ниже соседей. Не как ремонт, ремонты звучат заплатой, а этот звучит… усталостью. Глухой такой тон, как у человека, который давно не жаловался, потому что перестал верить, что поможет. Я пока не знаю, что это. Я буду слушать. Теперь я умею.
