В 2014 г. историк Войцех Овчарский опросил сто человек из польских интернатов для пожилых людей об их снах[295]. Участники его исследования переживали не только обычный стресс, связанный с плохим здоровьем и преклонным возрастом, но также стыдились того, что их бросили. «В Польше, как и в большинстве стран Центральной и Восточной Европы, пребывание в интернате для пожилых часто связано с травматическим опытом одиночества и разладом в семье», — писал он. — Поляки с оттенком презрения называют такие интернаты “домами престарелых” и считают, что в них “идут умирать”. Сновидения польских стариков переносили их в юность, оживляя воспоминания о более счастливых и интересных временах. «Им снилось то, чего они лишены, что они не могут испытать наяву», — отмечал Овчарский. Однако эти сны не вызывали ностальгию и сожаление, а были источником комфорта и радости. Одной женщине очень нравилось, что во сне она могла поговорить с дочерью, которая не навещала ее уже целый год. Умирающий мужчина почувствовал себя ближе к своим взрослым детям после того, как увидел во сне счастливые эпизоды юности.
В детстве Морис Сендак время от времени остро осознавал тот факт, что когда-нибудь умрет. Его родители, еврейские иммигранты из Европы, постоянно напоминали ему о холокосте, и впоследствии в его произведениях затрагивались такие темы, как старение и утрата. Страшные, похожие на зверей персонажи книги «Там, где живут чудовища» — самые знаменитые его творения, приснились ему после того, как он вместе с семьей соблюдал семидневный траурный ритуал[296]. Жизненный успех почти не повлиял на экзистенциальный страх Сендака. Когда давний школьный друг спросил его, какие чувства тот испытывал, став знаменитым, Сендак мрачно ответил: «Мне по-прежнему предстоит умереть». Не менее сильным, чем страх смерти, был его страх перед снегом: Сендак беспокоился, что крыша обвалится под весом снега или что метель помешает ему добраться до больницы, если с ним что-то произойдет. У него сохранились некоторые детские привычки — он любил пирожные и был очень привязан к своей собаке, но ненавидел Рождество; будучи бездетным сыном еврейских родителей, он чувствовал себя одиноким во время этого праздника. Однажды, когда Сендак лежал в больнице в Коннектикуте, ему приснился яркий сон, отразивший его самые глубокие страхи[297]. Он увидел свою любимую медсестру Линн, которая лежала на диване перед гигантской картиной, изображавшей маленький заснеженный город на Рождество. Но это, признался он Линн, был не ночной кошмар, а милый и приятный сон.
Мужчина по имени Билл, рассказ которого включен в книгу «Сны за порогом смерти», впал в отчаяние, когда врачи сообщили ему, что рак прогрессирует и что ему осталось жить несколько недель[298]. Билл погрузился в депрессию; страх был единственным чувством, проникавшим сквозь окутавший его туман безразличия. Священник из хосписа, который навестил своего подопечного, нашел его мрачным и замкнутым. Вернувшись через несколько дней, он «заметил удивительную перемену в настроении и поведении Билла». На этот раз «его глаза светились живым интересом», а «лицо было спокойным». В промежутке между этими двумя визитами Билл — большую часть жизни он был капитаном торгового судна — всего лишь увидел сон. Он плыл по суровым, незнакомым водам и чувствовал, как возвращается «старое чувство приключения»; несмотря на бурное море и удаленность от берега, он знал, что не сбился с курса. «И довольно странно, что я больше не боюсь смерти, — сказал он пастору. — Наоборот, я чувствую, что готов уйти, и с каждым днем это чувство усиливается».
В роли спасителей, которые являются во сне атеистам, могут выступать звезды поп-культуры. В 1990-х гг. исследователь фольклора Кей Тернер начала записывать сновидения женщин о певице Мадонне. Многие из тех, кого она расспрашивала, находили эмоциональную поддержку в своих снах о Мадонне, просыпаясь с чувством умиротворения или решимости, которые сохранялись и в реальной жизни. Двадцатидевятилетней Марджи приснилось, что Мадонна усадила ее в ванну и, напевая Like a Prayer, растерла мочалкой и завернула в пушистое полотенце[299]. Проснувшись, Марджи почувствовала, что «была крещена любовью и сексом, что Мадонна как будто очистила… [ее] от отношений с жестоким бывшим возлюбленным». Тридцатипятилетняя Крис находилась в психиатрической лечебнице, пытаясь избавиться от травмы от давнего нападения, когда во сне к ней пришла Мадонна и помогла организовать кампанию против сексуального насилия[300]. Сон пришелся на тот период, «когда ее чувства пребывали в полном беспорядке», и это было, по ее словам, «почти волшебством».
Эрнест Хартманн, профессор психиатрии из Университета Тафтса, обнаружил, что сновидения людей, перенесших травму, зачастую носят предсказуемый — и благотворный — характер[301]. Непосредственно после травмирующего события человек видит яркие кошмары, отражающие первичные эмоции пережитого; обычно это страх, чувство вины или утраты. («На меня надвигалась огромная волна». «Я позволила детям играть без присмотра, и они попали под машину». «Я нахожусь в какой-то бескрайней пустыне. Повсюду пепел».) В некоторых случаях такие сны непосредственно воспроизводят травматическое событие; в других они отражают общее настроение, меняя один или два элемента. Со временем в сновидениях образы травмы начинают смешиваться с памятью о прошлом или историями, которые спящий мог читать или слышать. Эти сновидения помогают взглянуть на травму со стороны; они напоминают о том, что другие люди преодолели подобные катастрофы, а сам спящий пережил разные оскорбления и травмы. Ты можешь встроить это в уже существующую структуру психики, словно говорит себе мозг. Это совсем не плохо. После того как жертва восстановится, сновидения вернутся в норму. Одна жительница Нью-Йорка, которая 11 сентября 2001 г. вышла из метро и увидела, как люди прыгают из окон башен-близнецов, рассказывала, что ее несколько недель преследовали ночные кошмары с этой сценой[302]. Когда она начала оправляться от шока, содержание ее снов изменилось. Например, она раздавала жертвам разноцветные зонтики, чтобы смягчить их приземление. (При посттравматическом стрессовом расстройстве эта система дает сбои; сны не эволюционируют, а остаются — как и психика жертвы — в прошлом. Сновидение воспроизводит травматическое событие в мучительной, неизменной петле, в которую не проникают другие воспоминания и которая не дает спящему шанса взять ситуацию под контроль[303].)
Психолог из Беркли Алан Сигел, интересовавшийся посттравматическими кошмарами, увидел возможность для исследований, когда на регион, где он жил, подряд обрушились две природные катастрофы[304]. В 1989 г. в результате землетрясения Лома-Приета шестьдесят три человека погибли и почти четыре тысячи были ранены. Всего через два года по холмам Окленда прокатился мощный лесной пожар, убив двадцать пять человек и уничтожив несколько тысяч домов. Вскоре после второй катастрофы Сигел пригласил сорок два добровольца из Калифорнии, двадцать восемь из которых лишились домов в результате пожара, и попросил их записывать свои сны.
Когда в конце эксперимента Сигел собрал дневники сновидений, то обнаружил, что темы смерти, увечья и катастрофы в сновидениях жителей Северной Калифорнии появляются гораздо чаще, чем у контрольной группы. (К его удивлению, люди, чьи дома не пострадали при пожаре, беспокоились больше, чем те, кто лишился дома; 17 % сновидений первой группы были связаны со смертью, тогда как во второй группе таких снов было 11 %, а в контрольной группе — 5 %. Сигел предположил, что их травма усугублялась виной выжившего.) Подобно первым снам после развода, которые предсказывали психологическое состояние по истечении нескольких месяцев, первые сновидения переживших пожар указывали, насколько хорошо они оправятся от травмы по прошествии года. Если человек видел во сне пожар (или другую природную катастрофу — цунами, наводнение, землетрясение) и предпринимал какие-то действия, а не пассивно наблюдал за событиями, шансы на восстановление у него были выше.
