Де Конинк задумался о возможной связи между изменением своих снов и важным достижением в реальной жизни, и именно эта тема стала одной из первых, которой он занялся, когда возглавил собственную лабораторию в Университете Оттавы. Он начал приглашать для исследований группы англоговорящих студентов, которые совершенствовали свой французский на шестинедельных ускоренных курсах[138]. Все они поступили в колледж, где преподавание велось на двух языках, но владели французским на уровне старших классов школы, и им пришлось пожертвовать частью летних каникул, чтобы подтянуть язык. Они занимались в аудиториях целый день, а вечером участвовали в разных мероприятиях с целью погружения в языковую среду — то есть практиковались во французском круглые сутки со своими одногруппниками.

Студенты согласились спать в лаборатории де Конинка и рассказать о своих снах в трех критических моментах: до начала языковых курсов, через несколько недель после начала занятий и после их окончания[139].

Результаты, полученные де Конинком, совпадали с его собственным опытом. Сначала французский почти отсутствовал в сновидениях студентов. «Большинство снов относились к тому, чем вы занимались минувшим днем, но даже если вы целый день были погружены в языковую среду, это не значит, что французский сразу же появится в ваших сновидениях, — объяснял де Конинк. — Трудно видеть сны на втором языке, если вы не слишком хорошо владеете грамматикой, поскольку вы не можете сочинять во сне». Через несколько недель почти полного погружения в сновидения лучших студентов начали просачиваться фрагменты на французском. «Те, кто стал встраивать французский в свои сны, овладевали языком быстрее остальных или достигали “совершенного владения”, — отметил де Конинк. — Это приходит, но не сразу».

Сравнив результаты, показанные студентами в тестах по французскому, с данными о циклах сна, де Конинк обнаружил еще одну удивительную закономерность. Участники эксперимента, которые больше времени проводили в фазе быстрого сна, демонстрировали лучший прогресс; более продолжительные сновидения шли рука об руку с уровнем владения языком. За исключением трех студентов, французский которых вообще не улучшился, все участники эксперимента во время обучения проводили больше времени в состоянии быстрого сна, чем до и после языковых курсов. Их мозг интенсивно работал, предоставляя возможность использовать во сне новый навык — и совершенствовать его.

Несколько лет спустя де Конинк провел еще более наглядный эксперимент, чтобы продемонстрировать связь между сновидениями и переменой восприятия. Студенты, принимавшие участие в эксперименте, носили очки, которые переворачивали поле зрения вверх ногами. Поначалу они не справлялись с простейшими задачами. «Им пришлось заново учиться читать, ходить, — вспоминал де Конинк. — Они были молоды и думали, что это весело, но на самом деле это трудная задача. Не знаю, смогли бы мы это повторить сегодня».

Это было круглосуточное испытание; студенты не отдыхали даже тогда, когда ложились спать. После дня в очках половине из них снились перевернутые люди или предметы. Даже те, кто непосредственно не видел во сне измененную реальность, воспроизводили ее косвенным образом — им снилось, что они падают или теряют ориентировку. «Наблюдаемые изменения в сновидениях, — писал де Конинк, — …отражают дневные заботы и физиологическое состояние, связанное со зрительной инверсией»[140]. У студентов также отмечалось «громадное» увеличение продолжительности фазы быстрого сна — резкий скачок был наиболее выражен у тех, кто быстро адаптировался, перестав спотыкаться, научившись читать, тасовать карты и даже копировать перевернутый текст. Независимо от того, была ли польза в реальной жизни от бессознательной практики во сне, или инвертированные сновидения всего лишь отражали работу, которой мозг был занят в течение дня, существовала связь между снами о задаче и ее решением наяву.

Когда я пришла в лабораторию Уилсона в МТИ, там было гораздо оживленнее, чем мне представлялось; институт находился на передовой науки, студенты были полны энтузиазма. Наука о сне здесь явно господствовала.

Ход проводимых в лаборатории экспериментов помог мне понять радость Уилсона, когда много лет назад он услышал звуки возбуждения нейронов у спящей крысы; обычно в науке все происходит гораздо скучнее. Я разговаривала с аспиранткой Ханной Уиртшафтер, пока мы несколько часов ждали, когда крыса заснет. У крысы, циркадный ритм которой определял распорядок моего дня (и всех зимних месяцев Ханны), на голове был выстрижен участок, куда Ханна вживила тридцать два электрода — по ее словам, это была «ужасная шестичасовая операция». Меня поразили внимание и забота, с которыми относились к одному-единственному грызуну. Ханна уже знала привычки крысы, хотя все четыре дня их знакомства животное восстанавливалось после наркоза. Крыса быстро училась. Иногда она использовала свой хвост как маску для сна, оборачивая его вокруг морды, чтобы закрыть глаза от свечения электронных приборов, записывавших сигналы ее нервных клеток. На одной стене лаборатории размещались экраны, на которых в реальном времени отображались карты электрической активности нейронов крысы. Другая стена была занята пучками проводов и алюминиевой фольгой — звуковой системой, достойной кабинки диджея, которая усиливала шум возбуждающихся нервных клеток. Голос Ханны, рассказывающей об эксперименте, звучал на фоне непрерывного гудения нейронов, напоминавшего белый шум. Время от времени Ханна умолкала, прислушивалась к вибрациям, транслируемым динамиками, или поворачивалась посмотреть на один из экранов.

«Вот! — воскликнула она при смене ритма, которую я не замечала. Ханна указала на радужные волны на мониторе. — Мы слышим тета-ритм». Даже не глядя на крысу, Ханна знала, что животное проснулось и бегает по клетке. Чуть позже: «Слышите это “бум-бум”? (Я не слышала.) Это не нейрон — крыса скребется или жует. Привыкаешь все время прислушиваться».

В 1990-х гг. такие ученые, как Уилсон, Стикголд и де Конинк не только показали, что сны помогают учиться, но и что их можно изучать в лаборатории. Солидные ученые, пользующиеся авторитетом в научной среде, они были идеальными проводниками этой идеи. Тем не менее исследователи, которые хотели изучать сновидения, должны запастись терпением.

«Я стараюсь не рассказывать коллегам, что приехал на эту конференцию, — тихо сказал Марк, опытный бельгийский психиатр. Мы перешептывались, наклонившись над тарелками в набитом до отказа кафе, обслуживавшем участников конференции. — Они подумают, что я сошел с ума».

«Мой брат говорит всем, что я на конференции по психологии», — призналась мне Эйндж, библиотекарь из Торонто.

Это была не конференция по психологии — по крайней мере, не совсем. Мы с Марком и Эйндж — и еще тремястами других людей — приехали в глухой район Нидерландов и собрались в средневековом аббатстве, величественные коридоры которого были украшены психоделическими коллажами и вылепленными из глины искаженными лицами — произведениями искусства, навеянными сновидениями авторов. Статус сновидений в науке много раз менялся, но на протяжении тридцати пяти лет (с тех пор как горстка физиков и ученых других специальностей, к которым на конференциях, посвященных сну, относились как к людям второго сорта, объединили усилия в борьбе за необычное увлечение) ежегодная конференция Международной ассоциации по изучению сновидений (International Association for the Study of Dreams, IASD) была прибежищем как специалистов, изучающих сон, так и любителей.

Когда я впервые узнала о конференции, то подумала, что мой проект там и закончится: возможно, я сразу получу все ответы на свои вопросы о сновидениях. Блестящие умы из самых разных областей знания — нейробиологии и психологии, истории и литературы — собрались вместе, чтобы найти ответ на вопрос, почему мы спим и что означают наши сновидения? Но к тому времени, как я немного познакомилась с предметом и решила кое-что проверить сама, моя уверенность поколебалась[141]. Список рекомендованной на сайте IASD литературы включал монографии по антропологии, научные психологические исследования, а также книги из серии «как увидеть во сне свое будущее»[142]. В руководстве организации были психологи с научными степенями, биохимик и самозваные персональные тренеры, убежденные, что сны определяют все решения, которые принимаются в жизни. Изучение программы конференции тоже не помогло. Планировались лекции по когнитивной нейробиологии осознанных сновидений, а также об использовании «энергетических полей» для интерпретации снов.