Несмотря на свои открытия, Лаберж не сумел привлечь внимание научного истеблишмента. Осознанные сновидения вряд ли могли использоваться для лечения рака; их считали странным и несущественным явлением — если вообще удостаивали внимания. К концу десятилетия финансовое положение стало отчаянным; к 1988 г. Лаберж задолжал Стэнфорду двадцать тысяч долларов. «Если бы я смог найти деньги, то остался бы просто исследователем, что в наибольшей степени соответствует моему характеру»[128], — однажды признался он репортеру.

Ни один человек не сделал так много для популяризации осознанных сновидений, как Стивен Лаберж. Его роль была такой же, как роль Пастера для пастеризации или Томаса Эдисона для электричества. Но вместо того чтобы посвятить себя исследованиям, он был вынужден искать способ заработать денег. Лаберж основал частную компанию Lucidity Institute и начал писать учебники по осознанным сновидениям для начинающих — вроде того, который мне попался в Перу.

Если Стивен Лаберж был одновременно ученым и апологетом, которого вдохновляла страсть к сновидениям, то Мэтт Уилсон, вне всякого сомнения, находился по одну сторону этой границы. Он не стремился сделать себе имя, изучая сон. Во время учебы в аспирантуре его занимали вопросы формирования и хранения памяти в мозге, а также влияния памяти на личность; сновидения он не считал достойными серьезного исследования. Но в один судьбоносный день 1991 г. его планы нарушила крыса.

«Для естественного поведения крысы характерен контроль», — размышлял он в своем кабинете в Массачусетском технологическом институте (МТИ), поглядывая через панорамное окно на залитую солнцем Кембридж-стрит. Его кабинет в Институте обучения и памяти Пикауэра был больше похож на кабинет руководителя корпорации, чем на кабинет ученого; та лабораторная крыса дала толчок блестящей карьере. «Вы пытаетесь поставить задачу, но крысы стремятся делать то, что им хочется. После пробежки они устают. Я не планировал эксперимент, чтобы заставить их спать»[129].

Уилсон — в то время тридцатилетний научный сотрудник Университета Аризоны — вживил микроэлектроды в гиппокамп крыс и выпустил их в лабиринт, в котором было разбросано угощение со вкусом шоколада. Он рассчитывал зарегистрировать последовательность возбуждения нейронов места в мозге крыс, пока животные ищут лакомство. Нейроны места — нервные клетки, возбуждающиеся в тот момент, когда животное находится в определенном месте, играют важную роль в ориентировании, в том числе у человека, на местности[130]. Если, к примеру, человек собирает грибы в незнакомой части леса, разные нейроны места в его мозге активизируются каждый раз, когда он попадает на новый участок, или поле места, и таким образом формируется карта окружающей среды. При возвращении на тот же участок леса мозг обращается к когнитивной карте, которая была создана во время первой экспедиции. Такой же процесс наблюдается в том случае, когда крыса первый раз исследует лабиринт: на каждом новом месте активизируются новые нейроны. В следующий раз эти нейроны возбуждаются снова, и крыса — теперь ее мозг знает, какие нервные клетки использовать, — проходит путь быстрее и увереннее. Интересно, что размер поля места зависит от размера окружения; чем длиннее лабиринт или обширнее территория, тем больше поля места. «При первом знакомстве с окружающей средой поля места нестабильны, — объясняет Ханна Уиртшафтер, исследователь из лаборатории Уилсона. — Они постоянно смещаются. Вы не знаете, что вас ждет. По мере того как вы осваиваетесь в новом окружении, поля места стабилизируются»[131].

С помощью электродов Уилсон рассчитывал записать сигналы мозга крыс, но для подстраховки также подключил грызунов к аудиомонитору. «Слушая мозг, можно многое узнать о том, что в нем происходит. Это проверка процесса записи. Вы слышите, как возбуждаются отдельные клетки. Вы слышите разные состояния мозга. Активно ли животное? Бегает? Отдыхает? У каждого состояния свой ритм. Если животное активно и бегает, вы регистрируете тета-ритм с частотой десять герц».

В тот день в 1991 г. Уилсон выполнил очередной этап эксперимента, извлек крысу из лабиринта и вернул в клетку. Усталое животное, которому больше нечего было искать, быстро уснуло. Но работа исследователя на этом не закончилась — ему требовалось обработать собранные данные. Забыв выключить аудиомонитор, он с головой погрузился в работу, но вдруг заметил нечто странное. «Я услышал звуки, словно крыса бежит. Сначала тета-ритм — ч-ч-ч. Затем возбудились клетки места — бип-бип-бип». Уилсон удивился. Вряд ли крыса бегала — он только что видел ее спящей. Откуда же взялся этот тета-ритм, характерный для бега?

«Поначалу это меня удивило, — вспоминал Уилсон. — Я подумал, что крыса, наверное, проснулась и решила побегать. Я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит — животное по-прежнему спало». Пораженный, Уилсон забросил анализ данных и стал прислушиваться к звукам, доносящимся из динамиков. Никаких сомнений: нейроны места крысы возбуждались в той же последовательности, как и при проходе через лабиринт. «Этого нельзя было не заметить, — рассказывал он. — Клетки возбуждались так, словно животное бежало, но крыса спала». Нейроны как будто повторяли задачу, которую они решали наяву. «Это был поток сигналов от состояния бодрствования. Я в буквальном смысле слышал спящий мозг».

Осознав важность своего открытия, Уилсон переключил внимание с восприятия крыс в состоянии бодрствования на процессы, происходящие в мозгу животного во время сна. На этом новом пути он получал один выдающийся результат за другим. Он научился с такой точностью регистрировать возбуждение нейронов, что мог сказать, какой участок лабиринта крыса проходит во сне. Уилсон выяснил, что чем чаще животное посещало определенное место днем, тем чаще соответствующие нейроны места снова возбуждались во сне, как будто спящий мозг крысы тратил энергию на самые важные события дня. Уилсон заметил, что повторение дневной активности нейронов не ограничивается гиппокампом; сенсорные области мозга, такие как зрительная кора, также возбуждались во время сна, и это давало основания предположить, что во сне крыса воспринимает зрительные образы.

Можно ли назвать это воспроизведение активности нейронов сновидением? Мы не можем спросить крысу о ее субъективных ощущениях, но Уилсон считает, что это справедливое предположение. «Настоящие воспоминания, которые меняются со временем и имеют ассоциированный с ними образ, — вот что я считал бы разумным определением сновидения у крысы», — говорил он.

Уилсон опубликовал результаты своих экспериментов на грызунах в 1990-х и начале 2000-х гг., и это дало новый импульс научным исследованиям сновидений[132]. Скептики могли отвергать исследования, основанные на рассказах людей, или слухах, но отрицать достоверность результатов Уилсона было невозможно. Крысы, в отличие от людей, не могли лгать о сновидениях, связанных с табу. Не важно также, «помнили» ли крысы свои сны после пробуждения. Как указывал Уилсон, мозг крысы мог стать «доступной моделью». «Возможность изучать сновидения в контролируемой системе, доступ к модели сновидений животных — все это существенно изменило наши взгляды на сон и сновидения». За активностью их нейронов наблюдать относительно легко. Окружающей средой во время бодрствования можно управлять. И хотя когнитивные системы человека во много раз сложнее, чем у грызунов, между ними можно провести полезные аналогии — соответствующие структуры мозга у обоих видов выполняют сходные функции. «Гиппокамп участвует в восприятии пространства как у людей, так и у грызунов», — объяснял Уилсон. Гиппокамп — область в глубине мозга, по форме напоминающая морского конька и содержащая множество нейронов места — играет ключевую роль на всех этапах пространственного научения, от кодирования новой памяти до ее консолидации и извлечения. Известно, что у лондонских таксистов гиппокамп увеличивается в размере в процессе запоминания тысяч улиц и ориентиров огромного города[133]. И наоборот, повреждение гиппокампа — и у грызунов, и у людей — может нарушить способность решать пространственные задачи.