Когда Уилсон слушал сновидения крыс, всего в нескольких милях от его лаборатории в МТИ проводилось еще одно основополагающее исследование сна и обучения. В начале нынешнего тысячелетия психиатр из Гарварда Роберт Стикголд опубликовал свое сенсационное открытие: если днем студенты играли в «Тетрис», ночью в их сновидениях появлялись картинки из игры[134]. Создавалось впечатление, что они продолжали практиковаться во сне.
Стикголд смог подтвердить свое подозрение, что сновидения — в частности, промежуточное состояние между сном и явью (гипнагогия) — кодируют наши самые яркие воспоминания. Впервые эта мысль пришла ему в голову во время занятий альпинизмом. «Я отдыхал в Вермонте вместе с семьей», — вспоминал он, сидя в своем скромном кабинете на восьмом этаже Бостонской больницы[135]. К внешней стороне двери была прикреплена табличка «НЕПОСЕДА БОБ», и было понятно, что это прозвище заслужено не просто так; волнение, с которым он рассказывал о давних открытиях, и радость от непредсказуемости научного процесса и прозорливости его учеников ощущались даже много лет спустя.
Однажды вечером, после тяжелого восхождения на гору под названием Верблюжий Горб, усталый и измученный, Стикголд улегся в постель, надеясь восстановить силы во время ночного сна. Но на границе яви и сна ему показалось, что он снова перенесся на место дневного восхождения. «Засыпая, я вдруг заметил, что в моем мозгу всплывают яркие картины восхождения, — рассказывал он. Он снова оказался на склоне, силясь преодолеть особенно трудный участок. — Я буквально чувствовал камни под ногами». Усилием воли Стикголд стряхнул с себя эти грезы, но, как только стал засыпать, история повторилась; он не мог избавиться от ощущения, что снова карабкается по скалам. «Прошло уже шесть или восемь часов, как мы спустились с горы. Похоже, сам сон что-то делал с этими воспоминаниями».
Остаток отпуска Стикголд присматривался к образам, которые возникали в его мозгу, когда он засыпал. Он заметил, что часто видит трудности, которые ему приходилось недавно преодолевать — шторм на море, сплав по реке на плоту, — и заподозрил, что его мозг повторяет самые яркие или напряженные события дня.
Вернувшись в Гарвард, Стикголд решил проверить свою теорию, но никак не мог придумать, как сделать это в лаборатории. «Я рассмеялся и сказал себе, что нужно просто подать заявку в комитет по этике, чтобы набрать группу скалолазов», — вспоминал он. Однажды он пожаловался студентам на трудности с изучением явления, которое он наблюдал в Вермонте. «И один из них сказал: “Знаете, с 'Тетрис' происходит то же самое”». После сеанса компьютерной игры — в ней нужно поворачивать разноцветные фигуры так, чтобы они заполняли нижнюю строчку экрана — студенту часто снились геометрические узоры. Благодаря тому разговору, рассказывает Стикголд, «я понял, что есть формат, позволяющий нам провести исследование».
Он набрал двадцать семь добровольцев: десять «экспертов», которые уже провели не менее пятидесяти часов за игрой в «Тетрис», и семнадцать «новичков», никогда в нее не игравших. Стикголд предложил всем участникам эксперимента играть в «Тетрис» три дня подряд по семь часов в день. В течение первого часа ночного сна Стикголд или его помощники несколько раз будили испытуемых и спрашивали, что им снилось. Одни сообщили о падающих кирпичиках, таких же как в компьютерной игре, в которую они играли днем. Образы, связанные с «Тетрис», чаще появлялись у новичков; они хотя бы один раз игру видели во сне, тогда как среди экспертов таких было меньше. Точно так же как засыпающий мозг Стикголда возвращал его на скалы в Вермонте, заставляя еще раз пережить трудное восхождение, засыпающий мозг испытуемых давал им еще один шанс потренировать новый навык.
Кроме того, новички и опытные игроки по-разному встраивали «Тетрис» в свои сновидения. Новичкам снились черно-белые фигуры, похожие на те, что появлялись на экране монитора, тогда как у экспертов сновидения могли быть более сложными. Одна женщина видела во сне разноцветные кирпичики, напомнившие ей вариант «Тетрис», в который она училась играть много лет назад. Ее мозг, говорит Стикголд, обращался к прежнему опыту, «адаптивно меняя его силу, структуру или ассоциации». Спящий мозг мог извлекать давние, даже забытые воспоминания, чтобы помочь решить похожие задачи.
Именно с этой целью Стикголд включил в число новичков пять человек, страдавших амнезией, — благодаря дружбе с местным психиатром, который тем летом лечил таких пациентов. У этих людей был поврежден гиппокамп, что препятствовало формированию или сохранению новых воспоминаний. Аспирант Дэвид Родденберри, помогавший Стикголду, приезжал домой к этим людям в пригородах Бостона. Каждый раз они спрашивали у него примерно следующее: «Привет, мы знакомы?» Родденберри представлялся и терпеливо объяснял — будь то первый раз или третий — правила игры в «Тетрис». «Они были очень милы, — вспоминал Родденберри. — Никаких отрицательных ассоциаций или недоверия». Пациенты забывали обо всех конфликтах или неприятностях, прежде чем они перерастали в неприязнь. Когда участник эксперимента ложился спать, Родденберри подключал его к монитору и занимал пост в соседней комнате. Как только компьютер сообщал ему о наступлении фазы быстрого сна, Родденберри возвращался в спальню, будил испытуемого и спрашивал, что тот видел во сне. «Они пугались, потому что не помнили, кто я и что делаю в их спальне»[136], — рассказывал он.
Но результаты исследования компенсировали эти неловкие моменты. Несмотря на то что страдающие амнезией люди на следующий день не помнили даже основные сведения о «Тетрис», во сне они видели изображения фигур. «Они описывали висящие в воздухе фигуры или пытались выстроить их в ряд, не понимая, что делают», — вспоминал Родденберри. Они не могли сознательно связать эти образы с компьютерной игрой, однако игра явно влияла на их сновидения.
«Я помню, как Дэвид первый раз позвонил мне и сказал: “Боб, у нас есть отчет”, — рассказывал Стикголд. — Я помню, как шел из кабинета в лабораторию, спрашивая себя, зачем мы вообще этим занимаемся. Было невозможно представить, что у нас получится». Его случайное решение включить в исследование пациентов с амнезией привело к самому большому сюрпризу в этом проекте. «Ирония состояла в том, что это было доказательство теории Фрейда, утверждавшего, что сновидения — королевская дорога к подсознанию, — заметил Стикголд. (Фигурка Зигмунда Фрейда прикреплена к доске объявлений в его кабинете, однако он считает себя последовательным антифрейдистом.) — У пациентов с амнезией явно имеется память, но она для них недоступна».
Эти сновидения с «Тетрис» также помогают объяснить, почему за три дня экспериментов результаты игры у пациентов с амнезией улучшались, хотя они не могли запомнить правила. К концу эксперимента одна женщина, страдавшая амнезией, села за компьютер и автоматически поместила пальцы на три клавши, использующиеся в игре.
В 2000 г. статья Replaying the Game: Hypnagogic Images in Normals and Amnesics стала первой за тридцать лет работой о сновидениях, опубликованной в авторитетном журнале Science. «Статья о “Тетрис” была важной, потому что в ней утверждалось: “Можно заниматься научным исследованием. Можно использовать эту парадигму и задавать вопросы о том, что попадает в сновидения, что в них не попадает и как это происходит”». Она проложила путь другим ученым, исследовавшим роль сна в обучении — в конечном счете именно обучение было признано одной из основных функций сновидений.
Тем временем в Канаде психолог Джозеф де Конинк исследовал связь между сновидениями и изучением иностранных языков. Сам он объяснял интерес к этой теме опытом молодости. Родным языком его родителей был английский, но рос он во франкоговорящем Квебеке и не пользовался английским до тех пор, пока не переехал в Манитобу, чтобы работать над докторской диссертацией. Он хорошо знал язык, но путался в нюансах, что мешало работе. «Я всегда переводил данные с английского на французский, делал вычисления на французском, а результат переводил обратно на английский, — рассказывал он. Так продолжалось несколько недель, но однажды в его голове словно что-то щелкнуло, и все стало на свои места. — Внезапно я обрел способность думать на английском». Приблизительно в это время он заметил кое-что еще: «Мне стали сниться сны не только на французском, но и на английском языке»[137].
