В другом исследовании канадский психолог Кэтрин Белики собрала рассказы о самых страшных ночных кошмарах двадцати восьми женщин, половина из которых подвергались сексуальному насилию[305]. Когда эти рассказы читали независимые наблюдатели, они без труда вычисляли, кто из женщин пережил травму. Их сновидения отличались характерными особенностями: частые случаи насилия, сцены секса, угрожающие фигуры, люди без лиц. Частота ночных кошмаров служила еще одним признаком того, что во сне мы преодолеваем травму. В другом исследовании, в котором участвовали более пятисот студенток, Белики с коллегами обнаружили, что женщины, пережившие нападение, видели ночные кошмары почти в два раза чаще[306].
За исключением случаев посттравматического стрессового расстройства, сновидения почти никогда в точности не воспроизводят реальные события, однако они основываются на реальной жизни, сплетая нити личного опыта в запутанную паутину из настоящего и прошлого. Больше ста лет назад Фрейд писал, что спящий мозг перерабатывает «остатки» дня, и современные эмпирические исследования показывают, что половина сновидений включают как минимум один элемент прошлого опыта[307]. Они отражают текущие занятия, а также важные события прошлого. Дети из зон боевых действий видят во сне больше насилия, чем дети из мирных районов[308]. У старшекурсников, специализирующихся на спортивных исследованиях, тема спорта присутствует чаще, чем у студентов факультета психологии[309]. При изменении внешних обстоятельств сны тоже меняются. В конце 1960-х и в 1970-х гг.[310] — до того как строгие этические правила затруднили подобные исследования[311] — психиатр Ховард Роффварг предложил студентам колледжа несколько дней носить специальные очки, отражавшие синий и зеленый свет, так что окружающий мир приобретал красноватый оттенок[312]. Белые, серые или пурпурные объекты окрасились в розовые тона. Зачастую эффект был неприятным[313]. У одного студента, любителя гамбургеров, вид розового кетчупа, который он видел через очки, вызвал такое отвращение, что он решил вообще отказаться от мяса.
Когда в ходе эксперимента студенты приспособились к новой, розоватой реальности, их сновидения начали меняться. В самом начале приблизительно половина снов были окрашены в красные тона; в последующих фазах быстрого сна цветовой спектр возвращался к норме. Однако к концу недели сновидения оставались окрашенными на протяжении всей ночи; около 80 % первых снов были аномально розовыми, а к утру таких по-прежнему была почти половина. Исследование Роффварга указывает, что по крайней мере один ключевой фактор сновидений — зрительное восприятие — зависит от недавнего опыта и что мы регистрируем феноменологические сдвиги в сновидениях, которые адаптируются к повседневной жизни.
Тем не менее мы не можем точно предсказать, какой опыт в конечном счете проявится в наших снах. Когда я спросила Роберта Стикголда, какой тип воспоминаний скорее всего будет включен в сновидения, он отметил три фактора. «Я предполагаю, что это должно зависеть от интенсивности эмоций. Это должно зависеть от повторяемости. Это должно зависеть от новизны», — сказал Стикголд. Но даже Стикголд, на протяжении десятилетий находившийся на передовых исследованиях сна, не знал точного ответа. Никто — ни философы, ни психологи, ни нейробиологи — не может объяснить, почему тот или иной образ посещает нас ночью или появится ли в наших снах давний друг или умерший родственник.
Однако ученые смогли выявить несколько признаков, позволяющих определить влияние тех или иных эмоциональных и хронологических факторов. В конце 1980-х гг. канадский нейробиолог Тор Нильсен открыл явление, которое он назвал эффектом задержки. Как правило, то или иное событие дня появляется в сновидении ближайшей ночью — в виде буквального воспроизведения, абстрактного отражения, отдельного элемента или одного из персонажей. К следующей ночи вероятность появления этого события в сновидении снижается наполовину. Если событие не отражается в сновидении ближайшей ночью, оно может появиться через неделю.
В одном из экспериментов Нильсен предлагал добровольцам посмотреть получасовой жестокий фильм, в котором жители индонезийской деревни совершали ритуальное убийство, принося в жертву водяного буйвола. Участники эксперимента каждое утро записывали свои сновидения, и события фильма в большинстве дневников появлялись примерно в одно и то же время: в первую, вторую или третью ночь после просмотра, а затем в шестую и седьмую. Такая закономерность, возможно, помогает нам справиться с психологической травмой; вполне вероятно, что чередование ночных кошмаров с обычными снами позволяет «переварить» травмирующее событие без нарушения нормального цикла сна[314].
Сновидения не только помогают людям восстановиться после травмы; они также могут принести некоторое облегчение в трудные периоды жизни. Во время Гражданской войны в США солдатам снились семьи, и они просыпались с обновленным желанием выжить. «Увлечение — или даже одержимость — сновидениями, спиритуализмом и другими религиозными практиками являлись неотъемлемой частью жизни американцев времен Гражданской войны, — писал историк Джонатан Уайт, который изучал письма солдат в поисках рассказов о снах[315]. — Мужчинам на войне чаще всего снились любимые люди, оставленный дом… большинство солдат находили в романтических снах желанный душевный комфорт»[316].
Австрийский психиатр Виктор Франкл, который три года провел в нацистских концентрационных лагерях, писал о том, как он и другие узники — вынужденные довольствоваться рационом из трехсот граммов хлеба и нескольких чашек похлебки — видели во сне «пирожные, сигареты и приятную теплую ванну»[317]. В 2015 г. Овчарский изучил архивы музея Освенцима в поисках отчетов психологов о том, что видели во сне во время войны выжившие узники[318]. Читая эти записи, он обратил внимание, что сновидения зачастую выполняли терапевтическую функцию, поднимая настроение заключенных, давая им надежду или укрепляя веру. Чаще всего встречался мотив, который Овчарский назвал сновидением заботы — «о спящем заботился или поддерживал родственник или кто-то другой, нередко сверхъестественное существо», который, например, заверял, что тот выживет в Освенциме. Одному узнику приснилось, что к нему пришел божественный посланник в белом балахоне и подарил надежду: «Не волнуйся, ты выживешь в этом аду». Несмотря на сомнения в существовании Бога, узник хранил свое видение, словно талисман. «Этот сон постоянно присутствовал у меня в подсознании, и в тяжелые минуты я цеплялся за него как за единственное средство спасения. Когда другой заключенный заболел тифом, то вспомнил сон, в котором его насильно бросили в бурную реку. Он уже тонул, когда к нему приблизился умерший брат, протянул гигантскую рыбу и заверил, что тонущий сумеет удержать ее. Сновидения переносили узников концлагеря домой, ненадолго отвлекая от земного ада, в котором они пребывали, напоминая о простых радостях нормальной жизни. «На какой-то период, иногда даже несколько дней, эти “сны о свободе” позволяли нам не так остро ощущать кошмар лагеря», — подтверждал один из выживших.
Когда узников освободили, характер их снов изменился. Румынский психолог Иоана Косман, опросившая двадцать два человека, переживших холокост, обнаружила резкий контраст в их сновидениях во время войны и после нее[319]. В концентрационных лагерях их сновидения «были… ярче и радостнее». И только после освобождения — физического, но не психологического — сны приняли «более мрачную и устрашающую форму», воспроизводя ужасные эпизоды военного времени или мучая образами убитых родственников. Сны были адаптивными, способствовали самосохранению — то есть откладывали кошмары, пока человек не был готов увидеть свои самые худшие воспоминания.
