Игра на выживание Doom служит более правдоподобным заменителем реальной жизни, чем «Тетрис», и специалист по когнитивной нейробиологии Эрин Уэмсли сумела продвинуться еще дальше, использовав парадигму Стикголда для изучения роли сновидений в овладении навыками повседневной жизни, такими как спорт или ориентирование в незнакомом месте[257]. «Если дать человеку увлекательную обучающую задачу, то эта задача снова появляется в его снах, — объясняет Уэмсли. — Чем больше человеку снится то, чему он только что научился, тем лучше его память»[258].
В одном из своих экспериментов Уэмсли, которая руководит лабораторией сна в Университете Фермана в Южной Калифорнии, обучала сорок три студента аркадной игре Alpine Racer, в которой симулируется спуск горнолыжника по склону горы. Студенты проводили много часов перед экраном на имитации лыж, уклоняясь от виртуальных препятствий. В первую ночь почти половина участников эксперимента видели во сне тот или иной элемент игры, либо непосредственно (один из студентов видел особенно трудный поворот), либо косвенно (другой студентке снилось, что она участвует в забеге по городу Сан-Франциско).
В другом исследовании Уэмсли около полудня пригласила в лабораторию девяносто девять студентов, и они в течение сорока пяти минут пытались проложить путь через трехмерный лабиринт. Затем половину группы попросили перейти в темную комнату и вздремнуть, а остальные участники в это время оставались в лаборатории, периодически сообщая Уэмсли обо «всех» своих мыслях. В 5:30 каждому участнику эксперимента была дана еще одна попытка пройти лабиринт. И вновь Уэмсли выявила явную связь между сновидениями о лабиринте и улучшением результатов: студенты, которые видели во сне лабиринт, проходили его в среднем в десять раз быстрее, чем остальные отдохнувшие. В одних сновидениях элементы лабиринта присутствовали в явном виде, в других — косвенно; одному студенту приснилось давнее посещение пещеры, похожей на лабиринт. Однако среди бодрствовавших участников эксперимента «мысли, связанные с лабиринтом» — сознательные размышления или повторение задачи в уме — не оказали никакого воздействия на результат. По всей видимости, во сне происходило нечто особенное, что невозможно воспроизвести наяву.
Сновидения могут помочь людям подготовиться к более серьезным проблемам, чем искусственный лабиринт или знакомство с другими продуктами питания. В 1971 г. три психолога под руководством Луиса Брегера решили изучить сны пациентов больницы, которым была назначена операция[259]. Стресс, связанный с ожиданием инвазивной процедуры, способен даже самого невозмутимого человека превратить в невротика, когда он — уже беззащитный и ослабленный болезнью — представляет свое бесчувственное тело на операционном столе. Предоперационные сны пациентов были наполнены тревогой и страхами — если не буквально, то метафорически. Показательно, что люди, утверждавшие, что не волнуются перед операцией — проявлявшие, как выражаются психологи, «сильную тенденцию к подавлению», — на самом деле чаще видели во сне предстоящую процедуру. Например, Эл — общительный шестидесятилетний ветеран войны — отрицал, что переживает из-за предстоящей операции на сосудах, и даже утверждал, что не может бояться боли, потому что у него никогда ничего не болело. Но его ночные кошмары, изобилующие сломанными ножами и забитыми сточными трубами, говорили об обратном. В сновидениях его телу угрожала опасность; он стоял перед толпой незнакомых людей, которые выглядели «так, словно хотели перерезать» ему горло. По мере приближения даты операции его собственный образ во сне становился более решительным; он учился брать ответственность на себя. В одном из снов Эл починил неисправную кухонную плиту, в другом прочистил засорившиеся трубы, которые Бергер сравнил с забитыми сосудами самого пациента. «Сновидения Эла отражают опасность хирургического вмешательства преимущественно в символической или косвенной форме», — отмечал Брегер. Неисправные устройства не были типичными для обстановки ночных кошмаров Эла; после операции они появлялись приблизительно в 15 % сновидений, а до операции — более чем в половине.
Если сновидения играют такую важную роль и если множество их функций зависят от нашего понимания, почему они часто кажутся непостижимыми? Почему они обращаются к нам с помощью туманных метафор и отрывочных образов? Почему Элу снились засоренные трубы, а не операция?
Вполне возможно, Эл не был готов — такое мог бы предположить Фрейд — напрямую размышлять о предстоящей операции. Или сновидение оказывало ему услугу, предлагая более интересный предмет для размышлений: таинственное всегда выглядит гораздо убедительнее прямых уроков.
Мы склонны обращать внимание на необычные сны и обсуждать их, однако большинство сновидений вовсе не такие странные, как можно предположить. Проанализировав более шестисот описаний снов из лабораторий в Бруклине и Бетесде, психолог Фредерик Снайдер пришел к выводу, что «спящее сознание» является «поразительно верной копией бодрствования»[260]. В его выборке 38 % представляли собой реальные места, которые сновидцы встречали в своей жизни, а еще 43 % напоминали знакомые места. Всего 5 % были признаны «экзотическими» и менее 1 % — «фантастическими». Проверив каждое сновидение на связность («Составляет ли последовательность картин связную историю?», «Являются ли события возможными, даже если они маловероятны?»), Снайдер обнаружил, что даже среди самых длинных сновидений у половины отсутствуют необычные элементы, а девять из десяти «могут считаться правдоподобным описанием повседневного опыта».
Тем не менее факт остается фактом: иногда по ночам мозг создает сцены, которые выглядят как минимум натянуто. В 1990-х гг. трое исследователей — Роберт Стикголд, Аллан Хобсон и Синтия Риттенхаус — решили изучить, ограничено ли наше воображение во сне[261]. Проанализировав девяносто семь нарушений логики в двухстах сновидениях студентов, они обнаружили, что существуют определенные правила и закономерности; в сновидениях не действуют обычные физические законы, однако там возможно не все. Внутриклассовые метаморфозы, как назвал их Стикголд, встречались гораздо чаще межклассовых; то есть, когда персонаж сновидения менял свой облик, он обычно превращался в другого персонажа, а не в неодушевленный объект (и наоборот). И даже внутри класса трансформации были совсем не случайными: бассейн превращался в пляж, дядя — в соседа, автомобиль становился велосипедом. «Самое удивительное и неожиданное открытие этого исследования состоит в том, что многие разрозненные образы сновидений парадоксальным образом связаны, — писали авторы. — В сновидении один объект превращается в другой не произвольным образом, а так, что у них сохраняются общие формальные ассоциации».
В другом исследовании философ Антти Ревонсуо и психолог Кристина Салмивалли проанализировали сотни сновидений своих студентов и выяснили, что эмоции, переживаемые во сне, обычно соответствовали ситуации, даже если сама ситуация была необычной[262]. Удивительно постоянным оставался еще один важный элемент: личность сновидца «хорошо сохранялась» и «редко приобретала черты, противоречащие состоянию бодрствования». «Отображение личности, вероятно, является одним из краеугольных камней наших систем долговременной памяти», — объясняли они. Даже во сне мы знаем, кто мы.
Для того чтобы оценить роль сновидений и сна в эмоциональном здоровье, рассмотрим, что происходит, когда мы их лишаемся. Одно из исследований выявило, что если ребенок 9–12 лет страдает от бессонницы, то во взрослом состоянии у него чаще возникнут суицидальные мысли[263]. Другое исследование, объектом которого были люди старше шестидесяти пяти лет, показало, что за десять лет расстройство сна повышало риск самоубийств на 34 %[264]. Ученые до конца не понимают связи между сном и психическим здоровьем, но некоторые из них убеждены, что изменение сна и сновидений усиливают депрессию. Усталость делает из нас параноиков; длительная фаза быстрого сна ночью помогает точно интерпретировать социальные сигналы, а отсутствие сновидений заставляет предполагать худшее. В 2015 г. Мэтью Уолкер и его коллеги из Калифорнийского университета в Беркли показывали восемнадцати молодым людям лица, передающие разные эмоции, от дружелюбия (взгляд спокойный, уголки губ подняты вверх) до угрозы (брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию), и просили интерпретировать выражения лиц[265]. Добровольцы выполняли задание дважды: после полноценного ночного сна и после того, как их заставляли бодрствовать в течение двадцати четырех часов. После нормального отдыха испытуемые без труда понимали выражения лиц. Но когда их лишали сна, те же участники эксперимента теряли способность различать эмоции и были склонны считать изображения более враждебными, чем они были на самом деле.
