В 1990-х гг. психолог Джеймс Пагель несколько лет расспрашивал сценаристов, актеров и режиссеров, приезжавших на кинофестиваль «Сандэнс», о том, какое место занимали сны в их повседневной жизни — как часто они обращались к снам в поисках вдохновения или за решением личных проблем[222]. «Они меня поразили»[223], — говорит Пагель, который теперь заведует клиникой нарушений сна в Колорадо. Эти творческие люди запоминали свои сны в два раза чаще, чем все остальные, и все время использовали сновидения в своей работе. «Трудно было найти человека, который не обращался бы к своим снам». Представители разных профессий научились по-разному использовать творческий потенциал сновидений для работы. «Сценаристы часто использовали инкубацию перед сном, визуализируя проблему в своем творчестве, — отмечает Пагель. — Они ложились спать с этими мыслями, а утром просыпались с новой идеей для сценария. Актеры этим не ограничивались. Они обычно использовали сновидения не только в процессе творчества, но и во всех аспектах своей жизни — в личных взаимоотношениях, в принятии решений, во взаимодействии с собой и с другими людьми на разных уровнях».
Решив исследовать противоположную часть спектра, Пагель занялся поиском людей, которые никогда не запоминали свои сновидения. Он хотел выяснить, есть ли у них что-то общее — возможно, когнитивные недостатки, необычная черта характера или привычка. На удивление большая доля тех, кто обращался в его клинику (от 6 до 9 %), утверждали, что никогда не видели снов, но многие очень удивлялись, вспоминая сновидение, когда их будили в нужный момент или когда по подсказке Пагеля они вспоминали детские сны. Ему потребовалось несколько лет, чтобы найти необходимое количество добровольцев, но в конце концов согласились шестнадцать человек, которые, по всей видимости, вообще не помнили снов — приблизительно 1 на 262 пациента. Никаких явных отклонений у этих людей не наблюдалось. У всех была семья и работа — один мужчина был профессором математики — и не наблюдалось никаких симптомов психических расстройств.
Объединяла их только одна особенность. Почти все, кто прошел через лабораторию Пагеля, имели в жизни творческую отдушину — поделки, спорт, музыка. За исключением тех, кто не видел сны. «Думаю, одна из главных причин существования снов — их польза для творчества, — говорит Пагель. — Творчество является одним из важнейших условий выживания нашего вида». Пока большинство людей помнят свои сны, странные индивиды, которые их не помнят, не угрожают человечеству; отдельный человек «может успешно функционировать в нашем обществе без творческого процесса, но как виду нам требуется способность придумывать альтернативные подходы к решению задач».
Возможно, у художественных натур есть врожденная фора, но многие люди совершенствуют свою способность запоминать сны: ведут дневники сновидений, практикуют инкубацию снов или даже обучают себя осознанным сновидениям. В New York Review of Books поэт Чарльз Симик описывал знакомого писателя, который выработал привычку есть пиццу посреди ночи; он ставил будильник на четыре часа, заставлял себя встать с постели и записать все, что ему приснилось[224]. Когда затворница Шарлотта Бронте[225] хотела написать о чем-то, что никогда не испытывала сама — например о курении опиума, — она заставляла себя видеть это во сне; Сальвадор Дали[226] и Роберт Льюис Стивенсон[227] практиковали осознанные сновидения. Дали разработал собственную технику и описал ее в книге «50 магических секретов мастерства»[228], своего рода пособии для подающих надежды художников: задремать в кресле с тяжелым ключом в руке. Когда вы заснете, ключ выпадет. Громкий звук вас разбудит, и вы получите доступ к образам — «гипнагогическим галлюцинациям», которые клубились у вас в мозгу в момент засыпания. Связные или абсурдные, имеющие отношение к текущим событиям или нет, сновидения напоминают художнику, что даже если он думает, что вдохновение его покинуло, внутри по-прежнему живут фантазии. В дневнике сновидений писатель может пуститься в свободные ассоциации, не связанные условием публикации. Скрип пера по бумаге или монотонные щелчки клавиатуры по утрам — признаки усердия и свободного течения мыслей — могут облегчить переход к более обстоятельным записям.
Британский писатель Грэм Грин начал вести дневник сновидений в шестнадцать лет. В привилегированной частной школе он был объектом травли[229], и детские переживания переросли в настоящую депрессию. В подростковом возрасте Грин направил свои зарождающиеся творческие способности на изобретение разнообразных способов самоубийства, которые все оказались неэффективными. Он разрезал себе вену на ноге, глотал огромные количества токсинов, вроде таблеток от аллергии или более романтических, таких как белладонна, или шел купаться в одиночестве, наполнив желудок аспирином[230]. В конце концов родители были вынуждены принять меры, и его отправили в Лондон для прохождения курса психотерапии — «неслыханное дело в 1920-х»[231], как вспоминал он позже. Психотерапевт уговорил Грина каждое утро записывать свои сны. Пройдя курс лечения, он через несколько месяцев вернулся в школу, но эта привычка сохранилась у него на всю жизнь; он держал на прикроватной тумбочке ручку с блокнотом и записывал свои сны каждый раз, когда просыпался — иногда по четыре или пять раз за ночь.
Его подруга Ивонна Клоэтта вспоминала, как Грин планировал свой рабочий день, чтобы использовать творческий потенциал снов. Утром он делал наброски новых глав романа — работал до тех пор, пока не выполнял установленную им самим дневную норму в пятьсот слов — а перед сном перечитывал написанное, «чтобы подсознание работало ночью»[232].
«Некоторые сны помогали ему преодолевать “застой”, другие давали материал для рассказов или даже идеи для нового романа, — писала она. — Грин говорил, что если вспомнить весь сон, то результатом будет ощущение зрелища достаточно яркого, чтобы создать иллюзию перемещения в другой мир. Вы чувствуете, что заботы и тревоги реального мира остались где-то далеко».
В конце жизни Грин разрешил опубликовать часть дневника сновидений после своей смерти; когда его уже ничто не сможет смутить, он позволит поклонникам заглянуть в свой внутренний мир, вдохновивший его на создание более чем двух десятков романов. Многие истории из книги «Мой мир: дневник сновидений» (A World of My Own: A Dream Diary) читаются как полноценные рассказы. В одной из таких историй он находит в кровати труп матери, а когда пытается поднять тело, она жалуется ему, что замерзла. В других он путешествует в Сидней или Сьерра-Леоне или общается с героями своих произведений, выслушивает критику от усатого Т. С. Элиота и комплименты от дружелюбного Д. Г. Лоуренса.
Увлечение Грина снами отразилось в его творчестве. В книге «Конец одного романа» сновидения служат источником как страданий, так и вдохновения для Мориса Бендрикса, писателя, пытающегося осмыслить свой давний роман с умершей женой своего друга. Оглядываясь назад, Бендрикс с горечью вспоминает сны, которые он видел после расставания с возлюбленной. «Помню, в те мрачные дни — или недели — мне часто снилась Сара. Иногда я просыпался страдая, иногда — радуясь. Когда думаешь о женщине весь день, не надо бы видеть ее во сне». Но несмотря на страдания, которые причиняли сны, Бендрикс по-прежнему рассчитывал на них; в том же абзаце он отмечает значение сна в загадочном акте творчества. «Можно ходить по магазинам, считать налоги, болтать, а поток подсознания течет, как и прежде, решая твои проблемы, строя планы. Сядешь к столу пустым-пустой, и вдруг откуда-то берутся слова, выходят из тупика трудные сцены — работа сделана во сне, в магазине, во время беседы»[233].
