– Товарищ генерал, разрешите обратиться? – поворачиваюсь к нему. Замираю по стойке смирно. А у самого, как у мальца, сердце екает. Не откажи, Асисяй. Дай добро.

– Давай завтра, Хан. Или что-то срочное? – морщит он нос.

– Нет, – мотаю головой. – Я тут подумал… Хочу в свободное от службы время написать коротенечко об операции по освобождении заложников. Все-таки героический момент был… И как потом Резу с Джамилем брали… Если в учебники не войдет, – свожу все к шутке. – То хоть наши бойцы… подрастающее поколение, будут учиться. Кирсанов тогда по классике отработал всю операцию…

– Ты в журналисты решил податься, Хан? – насмешливо тянет полковник Зотов. Он, кстати, тоже тогда участвовал.

– Да правильно все! – порывисто заявляет Лунин. Даже кулак сжимает в сердцах. – Журналюги эти как напишут… А что? Займись, если время позволяет. Как участник тех событий, – тянет он задумчиво. – Ты точно дерьма не напорешь, Сева. Бери под свой контроль. А я со своей стороны подумаю, как в методички для бойцов включить. Думаю, и Кирсанов не будет против.

– Так точно, – улыбаюсь довольно.

А у самого уже мыслишки кое-какие вертятся. Завтра с утра к Злате в Архив заявлюсь. Потребую, чтобы именно ее выделили в помощницы. Материалы секретные. А значит, вход строго по допуску. У Златы есть. У меня – само собой.

– Тебя подвезти, Хан? – окликает меня в коридоре Плехов.

– Нет, я еще кости размять хочу. Кортизол, сука, выплеснуть, – мотаю головой.

– Когда свои предают, тяжело, – кладет мне ладонь на плечо Плехов.

– Тогда до завтра! – пожимаю парням руки.

Спускаюсь в спортзал. Быстро переодеваюсь в треники и майку и иду к рингу. Сейчас, сука, кулаками хорошо помахать. Глядишь, перестану за Зюзю стыдиться.

Надеваю боксерские перчатки. Прошу застегнуть. И выхожу на ринг вместе с каким-то крепышом-майором. Бью несильно. Не в полную стараюсь. А майор, видать, воображает. Удаль молодецкую мне показать хочет.

Ну, давай, майор. Покажи. Внутри закипает. Но это даже хорошо. Бью уже по-серьезному, и мой противник сникает. Теряется. Хотя весь спарринг вел хорошо. А тут машет лапами как девчонка.

«Ладно, достаточно! Хоть о Зюзе больше страдать не буду!» – собираюсь отправить противника в нокаут и пропускаю хук справа. Успеваю уклониться. Но перчатка майора проезжает по скуле.

Твою ж мать! Отправляю все же его в нокаут.

А утром, как последний долбоящер, любуюсь синяком под глазом. В нашем деле без синяков никак. Но к девчонке в таком виде я заявиться не могу. Придется отложить визит на неделю.

– Это… Хан… – вламывается ко мне в кабинет Сафьянов. Берега путает. Но, видимо, ситуация критическая, раз на позывной перешел.

– Случилось что? – отрываю глаза от дела некоего Серафима Квачева.

– Червонцева заявление на увольнение написала, – выпаливает Сергей. И добавляет с улыбкой. – Мне Кира сейчас звонила.

«Засланный казачок», – усмехаюсь мысленно. Пытаюсь сообразить, что делать дальше.

– Проверка, – само собой слетает с губ. – В документах бардак. В личных делах тоже. Вызови мне Бойко. Пусть спецов подключает. На время проверки никаких отпусков и увольнений. Я сказал!

Глава 10.

Глава 10.

Через неделю все начинается сначала. Как в дурном сне.

Большая фарфоровая миска с салатом со звоном падает на пол, стоит мне только открыть холодильник. Раскалывается на тысячи осколков. Будто набатом отдает в ушах.

– Прости. Я не хотела, – в ужасе оглядываюсь на мужа, взбивающего омлет.

В домашних широких штанах, с голым торсом Николай кажется неотразимым. Только в глазах мелькает потаенное торжество. А на смену ему приходят усталость и раздражение.

– У тебя уже входит в привычку громить дом, – роняет он насмешливо.

– Как она здесь оказалась? Кто поставил в холодильник полупустой салатник? – хлопаю глазами. Смотрю на растекающееся по полу масло.

– Ты. Кто же еще? – снисходительно отмахивается муж, отвлекаясь от омлета. – Аккуратно обойди. Не вступи в лужу, а то разнесешь по всему дому, – подает мне руку. – Я все подотру. А тебе нужно быть внимательней, дорогая! Я так понимаю, у нас кроме амнезии еще проблемы с координацией. Нужно показаться врачу. Иначе мы на тебя посуды не напасемся, – прижимает меня к стене.

Рука мужа скользит по моему бедру, пробирается под халат. По-хозяйски снует по голому телу.

Муж собирается еще что-то сказать, но из дальней комнаты раздается голос свекрови.

– Дети, что там у вас случилось?

– Злата салатник разбила! – так же громко откликается муж, будто извещает об экологической катастрофе.

– Опять? – смеется свекровь и добавляет. – Это к счастью!

И любой нормальный человек улыбается. Сметает осколки и повторяет.

– К счастью!

Но только не Николай.

– У нас теперь такое ежедневное счастье, мам! Слон в посудной лавке называется. Пока не ходи сюда! – приказывает он матери. – И ребенка не пускай! Я уберу. А то порежетесь.

Казалось бы, идеальный заботливый муж.

– Ну и что ты тут встала? – зыркает на меня недобро. – Отойди к окну, Злата. Мне прибрать за тобой надо, – велит мне.

Вроде делает доброе дело. Ухаживает. А у меня колючие мурашки бегут по телу.

– Твою ж мать… – муж поспешно убирает с плиты пустую раскаленную сковородку. – Позавтракали, бл… – ругается еле слышно.

Собирает осколки, вытирает с пола масло салфетками. Потом моет жирное пятно с Фейри.

– Ты не поранилась, зверушка? – выкинув мокрую одноразовую тряпку подходит ко мне.

– Нет, все хорошо, – мотаю головой. – Я пойду собираться, – проскальзываю мимо него в спальню.

Но своим побегом только усугубляю ситуацию.

– Я тебя не отпускал, – спокойно и строго заявляет Николай, входя следом. Запирает дверь на щеколду. – Я спросил, и ты не ответила… Неужели так трудно?

– Что? – смотрю на него, как загнанная в угол собачонка.

– То, – огрызается муж. – О чем мы сейчас говорили, Злата? – обхватывает пальцами мой подбородок.

– Ты спросил, поранилась я или нет, – отвечаю, как ученица.

– И? – пальцы мужа сдавливают лицо.

Больно и унизительно. Опускаются ниже на шею. Давят, заставляя пригнуть голову. Потом ложатся на грудь. Сжимаюсь внутренне. Но муж лишь гладит меня. Сбивает с толку.

– Я не поранилась, – шепчу еле слышно. Прекрасно знаю, что за этим последует.

– Тебя нужно переодеть, – словно маленькой, объясняет он. – Халат грязный. Весь в масле. Ночная тоже. Замухрышка ты моя глупая, – стаскивает с меня домашнюю одежду.

Стою перед ним голая. Инстинктивно прикрываю грудь ладонями.

– Перестань, – убирает мои руки Николай. – Ты очень красивая, зверушка. Что ты со мной делаешь? – шепчет жарко. Опускает руку ниже к тщательно выбритому треугольнику. – Но нужно быть повнимательней, моя дорогая, – поучает, раздвигая складки. – Ты пила сегодня таблетки, или опять забыла? – проникает внутрь двумя пальцами.

– Пила, конечно, пила, – киваю поспешно. Замираю на месте, чувствуя себя безвольной куклой.

– По-моему, ты врешь, – уверенно заявляет муж. – А за вранье знаешь что бывает? – сжимает больно.

Ойкаю, не успевая ответить.

– Знаешь, – муж разворачивает меня к себе спиной. Бросает на постель и наваливается сверху. Брыкаюсь, чувствуя между бедер холодную и липкую смазку.

– Не ломайся, кому сказал, – крепкая мужская ладонь бьет по попе. Не больно. Но ужасно обидно.

Николай толкается в меня толстым членом, похожим на початок опунции. Вбивается с минуту-другую и со вздохом падает рядом.

– Доброе утро, любимая, – шепчет на ухо. – Ну ты сегодня дала жару. Раздраконила меня, – вторгается в рот слюнявым поцелуем. Снова елозит руками по моему телу. А потом больно шлепает по бедру. – Вставай, Злата. Иначе на работу опоздаешь. Тебя опять оштрафуют. Не понимаю, зачем ты туда ходишь? Артель «Напрасный труд», – бурчит он, одеваясь. – Заявление хоть подала? Когда уволят?