— Нет, светлейшая, и в мыслях такого не было, — Одаш поставил чашку на столик, качнул головой, взгляд его оставался твёрдым, но почтительным. — Никто не сомневается в ваших силах. Но поймите… Анна — моя единственная наложница. Она дорога мне. Ведь это ваш подарок. И… возможно, она уже носит моё дитя.

Садише замерла. Слова внука повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она вгляделась в его лицо — в напряжённую линию скул, в чуть подрагивающие пальцы, в глаза, где плескалась неподдельная тревога. Искренен. Действительно искренен.

И в этой искренности была правда — та, которую нельзя игнорировать. Девушка, возможно, уже носит под сердцем наследника рода Баладжар. Риск недопустим.

Одаш уловил миг, когда её взгляд смягчился, когда в нём промелькнуло понимание. Получилось. В груди шевельнулось тихое удовлетворение: Анна могла бы мной гордиться.

— Дабы сердце моё было спокойно, я прошу позволения приставить к Анне охрану, — произнёс он, внимательно следя за реакцией Садише.

— Я услышала тебя, дорогой внук, и полностью согласна с твоим решением. Я сейчас же прикажу приставить к девушке одного из сильнейших евнухов, — кивнула махирад, и в её голосе уже не было прежней резкости.

— Я благодарен вам, — склонил голову Одаш, но тут же добавил: — Однако боюсь, что не могу доверять евнуху. К сожалению, злые люди могут дотянуться и до них.

— Ты думаешь, что евнух способен предать? — в тоне Садише проскользнула тень раздражения. Намёк ей не понравился.

— Прошу прощения, если мои слова вас задели, — искренне произнёс Одаш и виновато потупил взгляд.

— Что ты, ничего такого, — тут же смягчилась махирад. — К тому же ты прав: верность нынче не в чести. Но что ты предлагаешь?

— В конюшнях Повелителя есть человек по имени Чоксо. Его доставили во дворец вместе с Анной. Так вышло, что моя избранная спасла его, и мужчина поклялся до конца жизни служить ей. Он вакхалиец, а вы знаете, как они относятся к долгу жизни.

Садише задумчиво уставилась на чашку в своих руках. В глазах её читалась борьба — между традицией и здравым смыслом, между устоями гарема и необходимостью защитить будущее рода.

— Понимаю, о чём ты, — наконец произнесла она. — Но пустить мужчину в гарем…

— О, поверьте, его уже давно не интересуют женщины, — усмехнулся Одаш, и в этой усмешке промелькнула тень облегчения.

Махирад молчала ещё несколько долгих мгновений. Она взвешивала, анализировала, мысленно перебирая все «за» и «против». А Одаш — внешне спокойный, собранный — внутри едва сдерживал дрожь. Чтобы скрыть волнение, он сжал руки в кулаки, положил их на колени, вдавил пальцы в ткань халата.

— Я думаю, твоё предложение имеет смысл, — наконец вымолвила Садише, и в её тоне прозвучало окончательное решение. — Я даю своё согласие на охрану для избранной Анны.

***

Чоксо внимательно осматривал новую лошадь — гладкую, статную, с горделивым изгибом шеи. В этот момент за ним пришли.

Перед ним возник евнух — коротконогий, с круглым животом и блестящей лысиной. Он семенил впереди, указывая путь, и в каждом его движении сквозила какая‑то странная, почти комическая деловитость. Чоксо невольно скользнул взглядом по его фигуре, и в голове промелькнула горькая мысль: худшего наказания для мужчины и не придумаешь — лишиться мужской силы.

Вакхалийцу было искренне жаль этих недомужчин. Но, глядя на этого евнуха, трудно было сказать, что он несчастен. В его осанке — ни тени унижения, в глазах — ни капли тоски. Лишь деловитая сосредоточенность.

— Жди здесь, — бросил евнух через плечо и скрылся за массивными дверями.

Чоксо остался один. Всю дорогу он был погружён в мысли — о прошлом, о клятве, о той, ради которой теперь жил. Он даже не заметил, куда его привели. Теперь же, очнувшись, огляделся.

Коридор поражал роскошью: стены, украшенные резными панелями, мерцающий мрамор пола, многочисленные факелы, бросающие дрожащие блики на позолоту. В конце коридора стояли стражники — неподвижные, как изваяния, с копьями, направленными строго вперёд. Их взгляды, скользнувшие по Чоксо, были холодными, предупреждающими.

Он тут же опустил глаза. Не привлекать внимания. Это было главным правилом. Ему нужно было удержаться здесь — ведь где‑то в этих стенах находилась та, кому он поклялся служить до последнего вздоха.

За время, проведённое во дворце, он научился принимать своё положение. Слово «раб» уже не резало слух так остро, как в первые дни. Он просто ждал — терпеливо, упорно — момента, когда сможет исполнить клятву.

Двери распахнулись вновь, и перед ним снова возник тот самый кругленький евнух. Он окинул Чоксо придирчивым взглядом — от стоптанных сапог до спутанных волос — и жестом велел следовать за ним.

Маленький человек первым юркнул обратно в комнату, на ходу шепнув:

— Веди себя хорошо.

Чоксо переступил порог.

Комната была светлой, залитой мягким светом масляных ламп. В центре, на низком диване, сидел молодой господин — темноволосый, с резкими чертами лица, в дорогой, но не вычурной одежде.

Чоксо мгновенно опустился на колени, коснулся лбом пола — как того требовали правила.

— Подними голову, — прозвучал приказ, спокойный, но властный.

Чоксо послушно поднял взгляд.

Молодой мужчина рассматривал его с явным интересом — не как вещь, не как раба, а как человека. Чоксо не удержался — ответил тем же. В его глазах читался молчаливый вопрос: зачем я здесь?

— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина.

Чоксо молча качнул головой — отрицательно, сдержанно. За его спиной евнух недовольно зацокал языком, словно раздражённый стрекот насекомого в знойный полдень.

— Перед тобой, раб, сам мензин Одаш Баладжар, первенец Повелителя Джихиньяра Баладжара, — произнёс евнух с нарочитой важностью, растягивая каждое слово, будто декламировал священный текст.

Чоксо едва заметно усмехнулся — уголками губ, почти незаметно.

— И что сыну вождя нужно от простого раба? — спросил он на ломаном языке Аркахаллы, и в голосе его не было ни подобострастия, ни страха.

Евнух зашипел, как рассерженная змея. Замахнулся — явно намереваясь ударить наглеца, — но замер: повелительный жест Одаша остановил его на полпути.

— Я слышал, что вакхалийцы — искусные воины. Это так? — снова обратился к рабу Одаш, и в тоне его не было насмешки — лишь чистый, беспристрастный интерес.

Чоксо хрипло рассмеялся — звук вышел грубым, словно скрежет камня по металлу.

— Если бы это быть так, Чоксо не стоять бы здесь на коленях, — ответил он, и в словах его не было горечи — только трезвая, беспощадная правда.

— Вай‑ай‑ай! — вновь запричитал евнух, дрожа от негодования. — Да как ты смеешь дерзить, раб?! Простите, мензин, этого раба следует поучить правилам!

Чоксо медленно повернул голову к евнуху. В глазах его вспыхнул холодный огонь.

— Уже не ты ли будешь этим заниматься, недомуж? — произнёс он тихо, но так, что каждое слово ударило, как хлыст.

Евнух побагровел. Губы его задрожали, пальцы сжались в бессильной ярости. Но прежде чем он успел ответить, раздался смех — звонкий, искренний, неожиданный.

Одаш смеялся.

Оба спорщика разом умолкли, повернули головы к нему.

— Ты мне нравишься, Чоксо, — отсмеявшись, сказал Одаш. Он словно не заметил изумления вакхалийца — того, что мензину известно его имя. — Я хочу, чтобы ты стал защитником моей женщины.

Чоксо снова качнул головой — резко, решительно.

— Чоксо не может.

Абби картинно закатил глаза, словно говоря: «Ну вот, опять…»

— Почему? — спокойно спросил Одаш, не теряя терпения.

— Чоксо поклялся служить белой женщине. Никому другому Чоксо служить не будет. Он слушать приказ потому что эта женщина здесь, — ответил вакхалиец, и в голосе его звучала непоколебимая твёрдость.

Он сам не понимал, почему решил ответить честно. Почему этот человек, сидящий перед ним, вызывал странное, почти необъяснимое доверие. Чоксо ждал гнева, наказания — но вместо этого на губах Одаша расцвела одобрительная улыбка.