«Завладей его сердцем, и он положит весь мир перед твоими ногами», — эхом отозвались в памяти слова Нины, сказанные при первой встрече.

— Ты говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Что они могут положить весь мир у ног любимой. Это так? — голос Анны звучал тихо, но в нём таилась стальная решимость. Она впилась взглядом в лицо Нины, словно пытаясь прочесть ответ прежде, чем он будет произнесён.

— Говорила, но… — начала Нина, но Анна резко перебила её, не желая слушать оправданий или уклончивых фраз.

— Ради женщины мужчина завоёвывает страны. Ради неё пересекает полмира. Так?

— Анна, я не понимаю… — в голосе Нины проскользнуло беспокойство, но Анна не отступала.

— Так?!

Пауза. Тяжёлая, как свинец. Затем — твёрдое:

— Да. Я говорила и говорю, что женщина может контролировать мужчину.

Анна сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается пламя — не любви, нет, а холодной, расчётливой ярости.

— Помоги мне завоевать любовь мужчины. Помоги получить над ним власть.

Нина замерла. Её глаза расширились — не от удивления, а от внезапного осознания. В них мелькнула тревога, словно она разглядела в Анне то, что предпочла бы не видеть.

— Я не понимаю, зачем тебе это? — прошептала она, и в её тоне не было ни насмешки, ни любопытства — только искренняя, почти материнская тревога.

Анна выпрямилась. Её лицо стало маской — холодной, бесстрастной, за которой бушевала буря.

— Мне нужна месть.

Слова упали, как камень в бездну. Нина молча смотрела на неё, и в этом молчании читалось многое: понимание, страх, возможно — сочувствие. Но больше всего — осознание, что перед ней стоит не испуганная девушка, а женщина, готовая на всё.

Анне удалось склонить Нину к союзу — но лишь ценой обещания отложить обсуждение деталей до утра. В глубине души наложница тешила себя слабой надеждой: быть может, ночная лихорадка отступит, и к рассвету Анна вновь станет той робкой, осторожной девушкой, какой была ещё вчера.

Но надежды оказались тщетны.

Пока Нина, измученная событиями вечера, погрузилась в сон почти мгновенно, Анна лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, словно там, среди теней, таились ответы на все вопросы. В голове, как шахматные фигуры на доске, выстраивались ходы, взвешивались риски, просчитывались последствия.

Сейчас, как никогда, ей пригодились уроки отца — его железная логика, его умение видеть на десять шагов вперёд. Вспоминались наставники, которых он присылал: дипломат из Ишхара, военный стратег из Заморья, мудрец‑историк из древней библиотеки Аль‑Сафира. Каждый из них вложил в неё крупицу знания — и теперь эти крупицы сплавлялись в единый клинок её замысла.

С каждой минутой уверенность Анны крепла, обретала плоть, становилась незыблемой, как скала. Она знала: чтобы вернуть королевство, ей нужна армия. Но не просто войско — а её войско. Верное, преданное, готовое идти за ней через пустыни, переплывать океаны, штурмовать крепости.

А чтобы собрать таких людей, нужен магнит, способный притянуть их сердца. Что это может быть?

Ответ лежал на поверхности.

Власть.

Но чтобы обрести её — надо начать здесь. В этих стенах. В этом дворце. Среди этих людей.

***

Утром за завтраком Нина наблюдала за Анной исподлобья — внимательно, настороженно. В её взгляде читалось сомнение, почти страх. Наконец, не выдержав, она спросила:

— Не пойми меня неправильно, но совсем недавно ты едва ли не рычала на меня из‑за одной только мысли о том, что будешь принадлежать какому‑то мужчине. Что изменилось сейчас?

Анна не подняла глаз от тарелки. Её пальцы, тонкие и бледные, сжали серебряную ложку с почти пугающей силой.

— Я уже сказала — мне нужна сила, — произнесла она тихо, но так, что Нина невольно вздрогнула.

Затем Анна отложила приборы, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза наложнице. В её взгляде не было ни тени сомнения.

— Мне нужно получить власть, — продолжила она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Чтобы вернуться к своим врагам. Чтобы заставить их ответить за смерть моей семьи.

Тишина повисла между ними, густая, как туман над болотом. Нина долго смотрела на Анну, будто впервые видела её — не робкую служанку, не запуганную сироту, а женщину, в чьих глазах горит пламя, способное сжечь целый мир.

Наконец она спросила — твёрдо, без тени иронии:

— Кто ты?

Анна подняла взгляд — и Нина невольно отшатнулась. В этих невероятно синих глазах, глубоких, как бездонные озёра под полуденным солнцем, таилась сила, от которой по спине пробежал холодок. На мгновение — всего лишь миг — наложница ощутила почти физическое давление, словно невидимая рука приказала ей склонить голову.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и с усилием вернула себе хладнокровие.

— Что ты имеешь в виду? Я — Анна, рабыня из гарема Повелителя, — голос девушки звучал ровно, почти безразлично.

— Ты поняла, о чём я, — фыркнула Нина, но в её тоне уже не было прежней уверенности. — Ты не простая девушка, украденная из забытой деревушки. Нет, ты точно из благородных.

Анна промолчала. Её пальцы, тонкие и бледные, безвольно опустились на край стола. Взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы этой светлой трапезной, за стены дворца, за горизонт.

Нина отложила столовые приборы. В голове роились мысли — стремительные, тревожные, как стая встревоженных птиц. Что скрывает эта девушка? Что ждёт меня, если я действительно помогу ей? Не стану ли я соучастницей в чём‑то опасном, непоправимом?

Позже, вспоминая этот момент, Нина не могла точно сказать, что заставило её согласиться. Было ли это вмешательство самого Рохана, направляющего судьбы? Или же в Анне она уловила что‑то родное — ту же неукротимую волю, что когда‑то привела её саму в этот дворец? Те же глаза — синие, как самый глубокий океан, в которых тонула вся боль и вся ярость мира.

— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. Слова давались нелегко, но она выговорила их твёрдо, без колебаний. — Я помогу тебе. И буду надеяться, что когда‑нибудь ты станешь мне доверять.

Анна улыбнулась — впервые за долгое время искренне, с облегчением, от которого плечи её чуть расслабились. В этой улыбке было больше, чем благодарность: в ней читалась надежда, робкая, но живая.

В этот миг где‑то в глубине дворцового комплекса пробили колокола — их гулкий, мерный звон разлился по коридорам, призывая всех к утренней молитве. Девушки поднялись, оставили недоеденную трапезу и направились к святилищу.

***

Сразу после молитвы Нина подошла к махирад Садише. Та восседала на своём месте с царственной невозмутимостью, наблюдая за тем, как наложницы расходятся по своим делам.

— Махирад, позвольте мне взять к себе в помощницы одну из наложниц, — произнесла Нина, склонившись в почтительном поклоне.

Садише подняла глаза — внимательные, пронзительные, словно два острых клинка. Она изучала Нину долго, неспешно, будто читала по её лицу тайные мысли.

— Честно говоря, я удивлена. Ты никогда не приближала никого из девушек к себе, — наконец ответила она.

— Вы несомненно правы, махирад. Но в этой девушке что‑то определённо есть, — голос Нины звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость.

Садише знала Нину с первого дня её появления во дворце. Именно она возвысила эту девушку, поставила над остальными, разглядев в ней редкую смесь ума, хитрости и преданности. Под её руководством Нина превратила гарем в тонкий инструмент влияния — каждая наложница становилась не просто украшением, а орудием, способным покорять сердца, разгадывать тайны, направлять волю сильных мира сего.

И Нина оправдывала доверие. Не раз доказывала верность, не раз демонстрировала умение играть по правилам, не нарушая их.

Поэтому махирад, чуть склонив голову, кивнула.

— Пусть будет так.

Она подозвала семму Соен — ту, что держала в своих руках нити порядка гарема, следила за каждым шагом, каждым вздохом его обитательниц.