Завоевать это королевство Аджерхан решился лишь благодаря «другу» — той таинственной силе, что шептала из тени, обещая поддержку и прикрывая тылы. Совсем недавно от «друга» пришло письмо. Всего несколько строк, но они звучали как звон мечей в ночной тиши: войско Зиретека он возьмёт на себя.

Это было… почти невероятно. Почти — потому что в мире, где верность продаётся и покупается, даже столь щедрое обещание не могло стать поводом для беспечности.

Аджерхан не позволял себе расслабиться. В его глазах по‑прежнему тлел холодный огонь настороженности. Он знал: в игре престолов и интриг любая оплошность может стать последней. И пусть «друг» обещал щит — Аджерхан не собирался выпускать из рук меч.

Помощник протянул ему золотую цепочку с кулоном, на котором был выгравирован герб иррильских королей.

Аджерхан повертел украшение в руках. Боги сами устранили угрозу. Это знак — они на моей стороне.

Он сжал кулон в кулаке и бросил помощнику:

— Можешь выбрать любую. Или забирай обеих. — Кивок в сторону девушек, не понимавших ни слова по‑вакхалийски.

Вождь вышел, прихватив одежду. Помощник, не скрывая улыбки, направился к кровати, на которой две пары глаз следили за ним с тревогой.

Аджерхан ещё раз взглянул на кулон в своей руке.

Хороший подарок для моей старшей дочери.

На протяжении двух тысячелетий тень рабства накрывала почти весь материк. Ещё в седой древности в душах одних людей проросло семя гордыни — они возомнили себя вправе вершить судьбы других. Так родилась эта язва мира: сперва как прихоть властных, затем — как механизм, перемалывающий жизни.

Кто‑то видел в рабах лишь мускулы, годные для тяжёлой работы. Кто‑то превращал их в игрушки для увеселения. А иные смекнули: человеческая плоть — товар, который всегда найдёт покупателя.

Шли века. В одних землях народ поднимал восстания, в других правители, наконец, осознавали: рабство разъедает государство изнутри. Постепенно оно отступало — сменялось феодальными укладами, а потом и вовсе изгонялось законами.

Но не везде.

В приморской Отамморе рабство не просто существовало — оно цвело. В её главном городе раскинулся крупнейший на материке невольничий рынок — место, где человеческие судьбы взвешивались на весах прибыли.

***

Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.

Улицы кишели людьми. Прохожие бросали мимолетные взгляды на телеги, но тут же отворачивались — равнодушно, будто увидели не людей, а вьючных животных. Для них эти измученные фигуры под навесами были лишь товаром: бесправным, безгласным, лишённым прошлого и будущего.

Процессия остановилась у двора, ничем не отличавшегося от сотен других: серый, бездушный, такой же безликий, как и вся эта страна.

Деревянные ворота со скрипом распахнулись. Из двора выбежали мужчины — с радостными возгласами, с блеском в глазах, будто встречали долгожданных гостей. Обмен приветствиями, короткие фразы, смех. Ворота раскрылись шире — и телеги медленно вползли внутрь.

Анна (а кто теперь помнил, что когда‑то её звали иначе?) осторожно оглядывалась. Она пыталась разглядеть место, где ей предстояло провести — сколько? Дни? Месяцы? Годы?

За воротами — небольшая будка, вероятно, для стражи. Дальше — двухэтажный дом из красного кирпича, строгий, без намёка на уют. За ним — длинные деревянные бараки, а ещё дальше — загоны.

Только вместо скота в них сидели люди.

Поникшие, с потухшими глазами, с плечами, согнутыми под грузом безысходности. Такие же невольники, как и она.

Анна вздохнула и снова опустила голову.

Из дома вышел тучный мужчина в шёлковых одеждах, переливающихся на солнце. За ним, как тени, следовали двое рабов в железных ошейниках. Он коротко переговорил с сопровождающими, затем махнул рукой — властно, будто отгонял мух.

Невольников стали выгонять из телег.

Они выстроились перед хозяином неровной шеренгой. Он обвёл их ленивым, оценивающим взглядом — словно прикидывал, сколько золота можно выручить за каждую из этих измученных фигур. Что‑то бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в дом.

А их — погнали в бараки.

***

Солнце медленно клонилось к закату, но для Анны этот величественный спектакль небесного светила остался невидимым. Перед её взором — лишь шершавая, безмолвная стена деревянной клетки.

Она сидела в дальнем углу, уставившись на свои руки. Ещё пару месяцев назад это были изящные, холёные ладони принцессы — белоснежные, гладкие, украшенные тонким маникюром. Теперь же — тонкие, измождённые от постоянного недоедания, с грубыми мозолями, словно у простой крестьянки.

Да и от самой принцессы не осталось ничего.

Когда‑то её называли жемчужиной Иррилии. Поэты слагали стихи, музыканты — песни, воспевая её красоту. Теперь от Трианны осталась лишь тень — бледная, измученная, с глазами, в которых больше не теплилась радость. В груди — только глухая ненависть и жгучая, неутолимая жажда мести.

Рука невольно потянулась к ошейнику — холодному, жёсткому, натирающему нежную кожу. Это «украшение» надели всем «свежим» в первый же вечер в доме работорговца Тиэл Вижна.

— Что, малышка, скучаешь здесь одна? — раздался рядом мужской голос.

Анна вздрогнула. Родной иррильский язык — как глоток свежего воздуха в этом море чужбины. Она обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати. Лицо — грязное, измождённое, тело — худое, обтянутое рваной одеждой, явно на пару размеров меньше. Но речь — чистая, правильная. Выходцем из Иррилии не притворяются.

Сколько же их здесь? Десятки? Сотни? Тысячи?

Мысль кольнула, как шип: когда‑то она помогала матери собирать помощь для тех, кого похитили работорговцы. А теперь сама стала одной из них. Вот он — жестокий поворот судьбы.

— Ты что, глухая? Или немая? Эй, я с тобой говорю! — мужчина начал терять терпение.

Анна продолжала молчать, глядя на него снизу вверх. Она уже знала, чего от неё ждут. Не раз видела, как мужчины набрасывались на женщин, как их крики тонули в хохоте надсмотрщиков. Как их тела становились разменной монетой в этой бесчеловечной игре.

Иногда по ночам её будили кошмары — те самые, где Аджерхан… Она сжимала кулаки, стараясь отогнать воспоминания, но они прилипали, как липкая грязь.

Однажды такое случилось и с Мариам.

Мужчина повалил её на землю. Она кричала, билась, но никто не вмешался. Даже стража смотрела сквозь пальцы. Той же ночью её нашли повешенной на собственном платье.

Анна узнала об этом лишь через несколько дней — девушек разместили по разным баракам. Мариам сама отстранилась от них, но всё же они были землячками. Вместе делили страх, голод, редкие мгновения надежды. Анне было искренне жаль её.

Мужчина перед Анной окончательно вышел из себя. Замахнулся — кулак уже летел к её лицу.

Но в этот миг на его плече появилась рука.

Одно движение — и он отлетел в сторону, ударившись о стену.

На его месте стоял Чоксо. Спокойный, собранный, с холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни сомнений.

Стража, привлечённая шумом, обернулась. Но, увидев, что вакхалиец не собирается продолжать, расслабилась и вернулась к разговору.

Мужчина, получивший отпор, с кряхтением поднялся. Пошатываясь, он поспешил затеряться среди толпы рабов.

— Спасибо, Чоксо, — в очередной раз прошептала Анна, и голос её потонул в глухом шуме барака.

Да, такие сцены повторялись не впервые. То один, то другой из измученных, озлобленных рабов бросал на неё жадный, оценивающий взгляд. Кто‑то пытался заговорить, кто‑то — подойти ближе. Но всякий раз на их пути возникала молчаливая, неколебимая фигура вакхалийца.

Анна благодарила. Всегда.

А он — никогда не отвечал.

Вот и сейчас Чоксо лишь хмуро смотрел на неё — ни тени улыбки, ни проблеска тепла в тяжёлом взгляде. Его лицо, изрезанное шрамами, казалось высеченным из серого камня: ни дрожи мускула, ни намёка на мысль, таящуюся за этой бронёй молчания.