— Это невозможно! — Одаш резко вскочил, словно слова Анны обожгли его изнутри. В глазах — буря, в голосе — отчаяние. — Я никудышный боец! Воины поднимут меня на смех. Меня! Наследника, который даже меч держать толком не умеет…

Он запнулся, будто сам ужаснулся собственной слабости, прозвучавшей так обнажённо.

Анна не дрогнула. Шагнула к нему, и её ладони, лёгкие, но уверенные, легли на его сжатые кулаки. Тепло её прикосновений будто пробило ледяную корку, сковавшую его душу.

— Всё будет хорошо, мой господин, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Вас обучат всему необходимому.

— Как?! — он рванулся было назад, но она не отпустила. — Повелитель не допустит этого. Он никогда не позволит…

— Оставьте это мне, — перебила она, и в её голосе зазвучала такая спокойная, почти бесстрашная уверенность, что Одаш невольно замер.

Он заглянул в её глаза — и вдруг увидел там то, чего давно уже не видел в зеркале: силу. Не ту грубую, показную силу воина, а тихую, упорную мощь, способную сдвигать горы. И эта сила, словно ток, пробежала по его венам, разгоняя застойный холод сомнений.

Медленно, глубоко выдохнув, он опустился обратно на стул. Плечи чуть расправились. Взгляд, ещё влажный от смятения, уже искал в её лице опору.

— Сколько у нас времени? — спросил он наконец — не жалобно, не обречённо, а так, как спрашивают, когда уже готовы действовать.

— Три месяца, господин, — ответила Анна, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не радостной, но решительной. — И мы используем каждый из них.

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Анна и Нина бесшумно покинули покои Одаша. Верный Абби, словно тень, скользнул рядом — его молчаливое присутствие стало негласной гарантией, что их уход останется незамеченным.

В воздухе ещё витал сумрак ночи, а в головах — вихрь мыслей. План был обрисован, первые шаги намечены, обучение началось. Усталость тяжким грузом ложилась на плечи, но в сердцах теплилось странное, почти дерзкое удовлетворение: они взялись за дело.

— Я могу привести человека, который обучит мензина бою на мечах, — выдохнула Нина, заваливаясь на кровать Анны. Голос её звучал устало, но в нём ещё пульсировала энергия только что завершённого разговора. — Но вот что делать со стрельбой и верховой ездой?

Анна опустилась рядом, задумчиво прикусив губу. Сон наваливался, как тяжёлое одеяло, но она боролась с ним — слишком много ещё предстояло обдумать. Взгляд скользнул по расслабленному лицу Нины, и через миг тишину комнаты разбавило тихое сопение. Анна улыбнулась — едва заметно — и сама не заметила, как погрузилась в сон вслед за подругой.

***

Едва Анна успела погрузиться в краткий, тревожный сон — всего пара часов забытья, — её уже подняли. Впереди ждала подготовка к поездке в главный храм Рохана.

Этот день… Он вспыхивал в календаре раз в месяц, словно редкий алый цветок среди серых буден. Единственный день, когда женщинам гарема дозволялось переступить порог дворца, выйти за его высокие, неприступные стены. Но свобода эта была условной, дарованной лишь по воле махирад. Лишь те, кого она соизволит одобрить, могли ступить на городскую мостовую.

Негласное правило отсекало многих: право на выход получали лишь те, кто уже «принадлежал» мужчинам из властной верхушки. Для Анны это была третья такая поездка.

И смысл её выходил далеко за рамки простого выезда. В этот день двери главного храма открывались для всех нуждающихся. Здесь, под сенью древних колонн, женщины из гарема — рука об руку со жрецами — превращались в проводников милосердия: раздавали пищу голодным, помогали лечить больных, поддерживали тех, кто потерял надежду.

Для одних это был почёт — знак особого доверия и благосклонности. Для других — тяжкое испытание, почти наказание. Ведь порой приходилось сталкиваться с вещами, от которых сжималось сердце: грязь, боль, отчаяние, запахи недугов и нищеты.

Но Анна не жаловалась.

Она бралась за работу с таким искренним рвением, что это не могло не броситься в глаза. Ничто не вызывало в ней брезгливости: ни грязные раны, ни рваная одежда страдальцев, ни тяжёлый труд. Она отдавала себя без остатка — и это постепенно складывалось в нечто большее, чем просто доброе дело.

Среди простых людей о ней начали говорить. Сначала — шёпотом, осторожно, словно пробуя имя на вкус. Потом — всё громче, увереннее. Избранная старшего мензина… Женщина с большим и добрым сердцем.

Нина прислушивалась к этим отголоскам с холодной удовлетворённостью. Пока это были лишь первые ростки, но она знала: скоро слухи разойдутся по всей столице. И это сыграет им на руку.

А Тамише… Тамише всё это было ненавистно.

Она терпеть не могла эти выезды. Сама мысль о том, чтобы ступить за порог храма и окунуться в мир нищеты и страданий, вызывала у неё тошноту. А каждое новое упоминание Анны, каждое восторженное «она такая добрая», «она помогла», «она не побоялась» — словно острый шип, впивающийся в сердце.

Злость росла в ней, как чёрная волна, поднимаясь всё выше, грозя захлестнуть разум. Она не могла больше терпеть. Не могла смотреть, как другая купается в лучах славы, которую Тамиша считала своей по праву.

И тогда она приняла решение.

Пора. Пора привести в действие свой план. Пока Анна ещё не успела стать легендой — пока её доброе имя не укрепилось настолько, что его уже не разрушить.

***

После полудня Анна брела к своим покоям, едва переставляя ноги. Встреча с махирад, бесконечные сплетни, выбор тканей для новых нарядов — всё это казалось мелочами, пустяками, но высасывало силы, словно невидимый хищник. Пару часов сна оказались лишь жалкой подачкой уставшему телу.

Она шла, увлечённая разговором с Ферухе о шёлке и парче, и не заметила фигуру, застывшую у её дверей. Агна.

Всё произошло в мгновение ока.

Рыжая наложница резко оттолкнула Ферухе в сторону — та вскрикнула, пошатнулась. В тот же миг Агна схватила Анну за руку и рывком втащила в комнату.

Анна не успела даже вскрикнуть.

Толчок в спину — и она упала на пол, больно ударившись локтями. Агна обернулась, с грохотом захлопнула дверь перед носом опомнившейся Ферухе. Ключ в замке повернулся трижды — холодно, безжалостно, отрезая путь к спасению.

— Ты ведь специально это сделала, да?! — голос Агны, шипящий, как змеиное жало, разрезал тишину. — Ты! Позавидовала моему счастью!

Анна инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо. И вовремя — острые ногти Агны мелькнули в воздухе, едва не коснувшись глаз.

— Что ты делаешь? О чём говоришь?! — вырвалось у Анны, и она изо всех сил попыталась оттолкнуть Агну — ту, что, казалось, в одно мгновенье лишилась рассудка.

Ей удалось чуть отстранить соперницу, но Агна, изворотливая и яростная, увернулась и с размаху ударила Анну по лицу. Голова избранной мотнулась вбок; стиснув зубы, она сдержала крик — лишь тихий всхлип прорвался сквозь сжатые губы.

— Ты отравила меня и заняла моё место! — шипела Агна, и в её глазах пылала такая ненависть, что Анна на миг оцепенела.

Она боролась — отчаянно, до последнего дыхания. Но рыжая наложница оказалась куда крупнее, куда сильнее хрупкой избранной. Они катались по полу, сбивая дыхание, хватая друг друга за волосы, за плечи, за запястья. Агна рвалась нанести как можно больше ран — не столько телесных, сколько душевных; Анна же лишь защищалась, пытаясь прикрыться, увернуться, сберечь себя от новых ударов.

— Это ты! Ты всё подстроила! — вновь взорвалась Агна, её голос дрожал от ярости и боли, будто она сама верила в то, что кричала.

— Ты ошибаешься, — сквозь стиснутые зубы выдавила Анна.

— Не ври! Я знаю! Мне сказали, что это сделала ты!

— Что? Кто…

Очередной удар — резкий, хлесткий — Анна не успела парировать. Мир на миг померк от жгучей боли; она зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, но Агна уже не останавливалась. С глазами, полными безумия, она рванула складки своего платья — и в руке блеснул нож для писем.