Анна увидела лезвие — тонкое, острое, сверкающее в свете ламп. Увидела, как Агна заносит руку для удара. И единственное, что она успела, — вскинуть ладони, прикрывая лицо.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась — будто её вынесло взрывом.

Агна вздрогнула, обернулась.

На пороге стоял Одаш. За его спиной — перепуганные Ферухе и Нина, старший евнух, семма Соен и ещё несколько слуг. Мензину хватило мгновения, чтобы оценить происходящее.

С рыком он бросился вперёд, схватил Агну за руку, вырвал нож и оттолкнул её так резко, что девушка пролетела через всю комнату и врезалась спиной в стену. Удар оглушил её; на миг она обрела неподвижность, а затем безвольно осела на пол, словно кукла с оборванными нитями.

— С тобой всё в порядке? Ты ранена?! — голос Одаша дрогнул, но в нём не было ни тени паники — только холодная, сосредоточенная тревога.

Он опустился рядом с Анной, бережно помог ей подняться, осмотрел — внимательно, цепко, выискивая раны. Затем прижал к себе, крепко, надёжно, будто пытаясь заслонить от всего мира.

— Всё хорошо, — тихо ответила Анна, глядя, как евнухи под руководством старшего Табих Алага уводят Агну — уже очнувшуюся, но безвольную, рыдающую.

— Великий Рохан, что на неё нашло? — Нина нахмурилась, провожая взглядом рыдающую девушку. В её голосе звучало не столько сочувствие, сколько недоумение.

— Я немедленно вызову лекаря! — наконец обрела дар речи семма Соен.

Одаш обернулся к ней. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — заставил женщину побледнеть, сжаться, словно от удара. Ведь именно на ней лежала ответственность за порядок в гареме. Она попятилась, затем развернулась и почти выбежала из комнаты — видимо, действительно спеша за лекарем.

Ферухе, не дожидаясь указаний, уже умчалась прочь — искать лекаря.

Нина насмешливо хмыкнула, покачала головой.

— Агне кто‑то сказал, что это я отравила её в день пинайта, чтобы занять её место, — произнесла Анна, не обращая внимания на суетливое бегство семмы. Её голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась усталость.

Одаш усадил избранную на диван, взглянул на неё — удивлённо, настороженно.

— О чём ты?

— Не верьте ничему, что вам будут говорить, мензин, — голос Нины прозвучал резко, как лезвие, рассекающее туман сомнений. — Махирад с самого начала выбрала для вас именно Анну. Зная о подлом характере и грязных приёмах Бильшияр и её подручных, госпожа Садише сделала так, чтобы все поверили: избранной стала Агна. Как показала нам практика, ваша бабушка поступила мудро. В день пинайта наложницу Агну действительно отравили — в попытке сорвать церемонию.

Одаш хмурился всё сильнее, с каждым словом Нины его пальцы непроизвольно сжимались вокруг ладони Анны. Она мягко погладила его предплечье — лёгкое, успокаивающее прикосновение. Он ответил слабой улыбкой и, склонившись, коснулся губами её пальцев.

— Думается мне, сама Агна до такого додуматься не могла бы, — задумчиво протянула Нина, её взгляд скользнул по комнате, словно выискивая невидимые нити заговора.

— А ведь я совсем недавно видела её в компании госпожи Тамиши, — внезапно раздался голос Ферухе.

Девушка появилась так тихо, что никто не заметил её возвращения. В руках она держала деревянную коробку, от которой резко пахло лекарственными травами. Вместо лекаря.

На вопросительные взгляды присутствующих Ферухе лишь пожала плечами:

— Серьёзных травм нет. Эти я и сама могу обработать. А вот лишние уши здесь ни к чему.

Анна и Нина одобрительно закивали. Одаш, хоть и не одобрил столь вольной самостоятельности слуги, промолчал — перехватив строгий взгляд Анны.

— Мензин, прошу, отойдите в сторону, чтобы я смогла помочь своей госпоже, — твёрдо потребовала Ферухе.

Если бы Анне не требовалась помощь, Одаш наверняка не сдержался бы. Но сейчас ему оставалось лишь молча отступить. Он отошёл, а Ферухе деловито заняла его место, доставая из коробки бинты и мази.

— Честно говоря, я не удивлена, — фыркнула Нина, бросив взгляд на Ферухе. — У них с матерью один гнилой душок на двоих. Бильшияр отравила Агну, а Тамиша настроила дочь против Анны.

— Я сейчас же пойду к махирад, — Одаш сжал кулаки, голос звучал твёрдо. — Это нельзя оставить безнаказанным.

Нина что‑то ответила, и между ними завязался разговор. Ферухе продолжала обрабатывать царапины и ссадины Анны.

А в голове Анны тем временем зрела идея — хрупкая, но острая, как лезвие ножа.

***

Махирад Садише погрузилась в строки письма от дочери. Тёплая, светлая улыбка невольно тронула её губы. В каждом слове — покой и радость: у девочки всё хорошо, внуки здоровы, скучают… Для старой женщины это и было счастьем — простым, настоящим, без пышных речей и показных жестов.

— Госпожа, мензин Одаш просит встречи, — раздался от дверей сдержанный голос Рунны.

Садише оторвала взгляд от письма, слегка приподняв брови. Одаш? Сам пришёл? Это было необычно. Внук никогда прежде не искал её аудиенции.

Она отложила письмо, лёгким движением руки дала знак — впустить.

Дверь распахнулась, и в покои шагнул Одаш. Он склонился в почтительном поклоне:

— Приветствую вас, светлейшая махирад. Как вы поживаете?

Садише внимательно взглянула на него. В чертах внука она безошибочно узнавала сына — своего первенца. Тёмные волосы, прямой взгляд, сдержанная осанка… Не то что сын альгерской девки. Мысль промелькнула холодно, но тут же растворилась — сейчас было не до старых обид.

— Всё хорошо, мой дорогой, — ответила она мягко. — Твоя забота греет мою душу. Но скажи, что привело тебя в мои покои?

Одаш выпрямился, взгляд его был твёрд, но в нём читалась нехарактерная для него напряжённость.

— Я пришёл с просьбой, госпожа. За всю жизнь я ни разу ни о чём не просил. Но сейчас… боюсь, без вашей помощи мне не обойтись.

Садише приподняла бровь, и на губах её снова расцвела улыбка — на этот раз с ноткой любопытства.

— Ты заинтриговал меня. — Она похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Присаживайся, мой мальчик.

Одаш склонил голову в знак благодарности и занял место подле неё.

— Рунна, принеси чаю мензину, — распорядилась Садише, а затем вновь обратилась к внуку: — Ну же, чем может помочь тебе такая старая женщина, как я?

— Ну что вы, госпожа, — мягко возразил Одаш. — Вы из тех женщин, что с годами становятся лишь краше.

Садише рассмеялась — искренне, почти по‑девичьи. Не такой уж он потерянный, как я думала.

Рунна принесла чай. Одаш терпеливо дождался, пока слуга разольёт напиток по чашкам и отойдёт в сторону.

— Для начала я хотел бы ещё раз поблагодарить вас за тот великий дар, что вы вручили мне в день пинайта, — произнёс он, взяв чашку в руки.

Садише сделала глоток, поставила чашку на столик и улыбнулась с удовлетворением.

— Я рада, что смогла порадовать тебя. Анна — милая девушка.

— Вы правы, госпожа. И именно из‑за неё я пришёл к вам.

Глаза Садише блеснули — теперь уже не просто любопытством, а острым, цепким вниманием.

— Я слушаю тебя.

— Не знаю, слышали ли вы, но сегодня на мою избранную напала одна из наложниц. Кажется, её зовут Агна. Она накинулась на Анну с кулаками, а затем попыталась убить ножом.

Садише резко приложила руку к груди. Взгляд её метнулся к Рунне — холодный, требовательный. Почему никто не доложил? Помощница выглядела не менее удивлённой.

— Я ничего не слышала об этом. Надеюсь, с Анной всё хорошо?

— Да, я успел вовремя. Девушку увёл старший евнух.

— Не волнуйся, мой дорогой внук, — голос Садише стал твёрдым, как закалённая сталь. — Я немедленно займусь этим делом.

— Я не сомневаюсь в этом, — склонил голову Одаш. — Уверен, вы накажете всех виновных. Но эта ситуация заставила меня задуматься… и пробудила волнение в моей душе. Я искренне беспокоюсь за жизнь и здоровье Анны.

— Вы думаете, я не в силах обезопасить вашу избранную? Обезопасить гарем? — в голосе Садише зазвенела сталь, а брови недовольно сошлись к переносице.