Разные были причины, но итог оставался одним: каждый из наследников угасал, словно свеча на ветру.

И лишь те, кого подарила миру сама Садише, оставались в живых до последнего.

Доказательств не нашлось, однако именно тогда родилась поговорка, что самый сильный Повелитель — тот, у кого сильная мать. И махирад Садише доказала это, став не просто матерью, но и незримым стержнем власти. В отличие от матери мензина Одаша — той, чья слабость стала притчей во языцех.

Нынешний Повелитель держал гарем в пятьдесят семь наложниц, но лишь одна женщина владела его сердцем — и это была не законная супруга. Любовь, подобная пламени, сжигала его изнутри, оставляя холодными все прочие объятия.

У нынешнего повелителя — Джихиньяра Баладжара — было всего трое детей: два сына и дочь.

В этих землях подобное считалось почти немыслимым. Веками устоялся негласный закон: трон обязывает — а значит, правитель должен обеспечить множество наследников. Десять, а то и больше отпрысков — вот истинный признак могущества, щит против случайностей судьбы и интриг. Чем шире разветвляется род, тем крепче держится власть, тем меньше шансов, что угаснет династия.

И пусть шептали старейшины, качали головами хранители традиций — Джихиньяр шёл своим путём.

Старший наследник, рождённый законной женой Айдан Баладжар, по слухам, вызывал в отце лишь отвращение. Говорили, что Повелитель мечтал видеть на троне младшего сына — дитя старшей наложницы Бильшияр.

Айдан Баладжар и её сын Одаш Баладжар давно стали призраками дворца. Их отправили в дальний замок на самой границе Аркахаллы — туда, где ветер шепчет о забытых судьбах, а стены хранят молчание. Мало кто из старожилов мог вспомнить их лица, ещё меньше — осмелиться произнести их имена вслух.

Так течёт жизнь во дворце: любовь и ненависть плетут узоры власти, а дети — лишь пешки в игре, где ставка — трон, а приз — вечность.

Слушая сплетни, что струились по дворцу, словно ядовитый ручей, Анна мысленно складывала мозаику власти. В её сознании чёткой гранью проступала истина: трон займёт тот, чью руку поддержит махирад Садише Баладжар. Её слово — не просто голос, а молот, бьющий по наковальне судьбы.

За спиной старой владычицы уже стояла большая часть Совета Повелителя — мужи из древнейших родов Аркахаллы, чьи предки служили ещё покойному владыке. Их верность не продавалась за золото и не ломалась под натиском угроз. Повелитель Джихиньяр, несмотря на всю свою власть, не сумел склонить их к себе. Они оставались верны тени прошлого — и эта тень всё ещё окутывала дворец.

Старшая наложница Бильшияр тщетно пыталась ослабить влияние махирад. Её мечты возвести сына на престол разбивались о несокрушимую стену. Сама Садише едва переносила присутствие женщины, чьё происхождение, как шептали во тьме, было недостойно дворца. Но правда, как всегда, тонула в море слухов.

Анна чувствовала: страсти здесь — не игра, а живая стихия. Они будут лишь накаляться, как пар в запечатанном котле.

***

Махирад Садише медленно двигалась вдоль стройной линии девушек. Её взгляд — острый, как клинок, — скользил по лицам, задерживаясь то на одном, то на другом. Порой она опускала глаза к свитку, что держала семма Соен: там, в строгих строках, были выписаны успехи каждой.

Когда осмотр завершился, махирад отступила в тень, где её ждал тихий разговор с Соен. Девушки напрягали слух, но слова растворялись в воздухе, не достигая их ушей.

Наконец семма склонилась перед госпожой и выступила вперёд. Её голос, чёткий и властный, разорвал тишину:

— Те, чьи имена сейчас прозвучат, остаются здесь. Остальные — пойдут вслед за слугами, чтобы встать в ряды сатих.

Она начала называть имена — каждое звучало как приговор или дар. Анна услышала своё — и сердце на миг замерло, а затем рванулось вскачь. Но рядом, в шеренге, Ферухе опустила плечи: её имя не прозвучало.

Анна обернулась на подругу. Та, несмотря на рухнувшую надежду, нашла в себе силы улыбнуться. Губы её шевельнулись, произнося тихое «поздравляю», и в этом жесте было больше мужества, чем во всём дворце.

Остальные девушки не скрывали горечи. Головы склонились, слёзы катились по щекам — каждая оплакивала утраченную мечту.

А махирад уже отходила, растворяясь в полумраке, оставляя за собой лишь эхо решений — необратимых, как судьба.

***

В тот вечер младшие наложницы переступили порог новых покоев — словно из сумрачного коридора ученичества шагнули в мир, сотканный из шёлка и золота. Комнаты оказались куда просторнее и богаче тех, где они коротали дни за уроками. Воздух здесь пах иначе — не терпким потом усердия, а тонкими благовониями, обещающими не труд, но наслаждение.

Переменилось всё: одежды стали мягче, изысканнее; трапезы — щедрее, с редкими яствами, коих прежде они и не пробовали. А в честь завершения обучения каждой вручили дар — по золотому слитку и украшение. Анне достался браслет: тонкое плетение серебра с вкраплениями аметистов, холодных, как её мысли.

— А быть наложницей не так уж и плохо! — рассмеялась Медашин, прижимая к груди свой подарок. Её глаза блестели, словно она уже видела себя в покоях Повелителя, окутанную шлейфом восхищения.

Анна, Медашин и Алекса теперь делили одну комнату — втроём, а не в тесноте четырнадцати девушек, как прежде. Это казалось почти роскошью: три кровати, три тумбочки, три зеркала, отражающие три судьбы, пока ещё неразличимые в полумраке.

— Ты в наложницах всего час. Откуда тебе знать? — парировала Алекса, её голос звучал сдержанно, будто она уже предчувствовала цену этой «роскоши».

Анна промолчала. Она аккуратно сложила немногие пожитки в отведённую ей тумбу, затем опустилась на кровать. Взгляд её невольно устремился к окну, где медленно вздымалась луна — яркая, беспощадная, словно недремлющий страж их новых жизней.

В её сердце не было ни радости Медашин, ни скепсиса Алексы. Только тишина — глубокая, как колодец, и такая же холодная. Браслет на запястье казался не украшением, а клеймом, напоминанием: теперь ты часть этого мира.

За окном шелестел ветер, принося с собой шёпот дворца — шёпот обещаний и угроз, сплетённых воедино.

На следующий день девушки собрались в общем холле гарема — среди других наложниц, в атмосфере показной безмятежности. Урок завершился, заданий не дали, и каждая развлекала себя по‑своему: кто‑то выводил негромкие мелодии, кто‑то погрузился в чтение, кто‑то перешёптывался о пустяках.

Вдруг двери распахнулись с таким грохотом, что все вздрогнули. Голоса смолкли. Взоры устремились к проёму, где застыла женщина.

Её платье — из дорогой, переливчатой ткани — шелестело при малейшем движении. В тёмно‑русых волосах поблёскивала диадема, словно усеянная росой из драгоценных камней. Руки утопали в перстнях и браслетах, на шее тяжёлой цепью покоилось золото. Вкус её был кричащим, избыточным — как будто она стремилась затмить собой всё вокруг.

Красотой она не блистала, но и уродливой её не назовёшь. Однако недостаток природных даров она с лихвой компенсировала горделивой осанкой и взглядом, полным высокомерного превосходства.

В полной тишине, под перекрёстным огнём изумлённых взглядов, она прошествовала в центр зала. Голова поднята, спина прямая — будто не шла, а шествовала по подиуму власти. Окинула присутствующих взглядом, в котором читалось едва скрываемое презрение.

— Так вот, значит, как выглядят новые наложницы Повелителя, — её голос сочился едкой насмешкой, словно капля яда, упавшая в чашу с вином.

Девушки переглянулись — неуверенно, настороженно. Но никто не осмелился ответить.

Она двинулась вдоль скамеек — лениво, с нарочитой грацией хищницы, оценивающей добычу. Остановилась перед рыжеволосой наложницей.

— Как тебя зовут? — склонилась она к девушке, и в этом движении сквозила не любезность, а вызов.

— Агна, госпожа, — едва слышно прошептала та.

Ладонь женщины опустилась на волосы Агны. Девушка напряглась, словно натянутая струна. Незнакомка улыбнулась — холодно, почти ласково — и начала гладить её по голове, будто приручая дикого зверька.