Ещё одно движение — резкое, почти небрежное, — и Агна вскрикнула.

— Ох, прошу прощения. Видимо, моё кольцо зацепилось за волосы, — женщина хлопнула в ладоши, и в этом жесте сквозила не искренность, а нарочитая, почти издевательская любезность.

Никто из присутствующих и на миг не поверил её словам. В воздухе повисла тяжёлая тишина, пронизанная недоверием и затаённой злостью.

Анна встретилась взглядом с Диверной — смуглокожей девушкой из местных. Они познакомились в первые дни во дворце. Не стали подругами, но и не враждовали: их связывало тихое взаимопонимание, рождённое общей чуждостью этому месту. Диверна помогала новеньким осваивать язык и вникать в хитросплетения местных обычаев. Она была старшей среди них — не по возрасту, а по внутренней силе, — и не раз брала на себя роль наставницы.

Сейчас Анна ясно видела: Диверна на грани срыва. Её задело обращение женщины к Агне — грубость, замаскированная под невинную оплошность. Аркахаллонка уже шагнула вперёд, готовая вступиться, но её опередила Катиша — самая младшая из них.

Невысокая, как Анна, с волнистыми светлыми волосами и большими серыми глазами, Катиша напоминала хрупкий одуванчик. Её наивная доброта и открытость покоряли всех без исключения. Она двигалась легко, словно не касаясь земли, а улыбка её была такой искренней, что даже самые чёрствые сердца невольно теплели.

— Госпожа, не желаете выпить чаю? — Катиша подошла с подносом в руках: чайник, чашки, тарелка со сладостями. Её голос звучал мягко, без тени вызова, будто она действительно хотела лишь угостить гостью.

Губы незнакомки скривились в улыбке — холодной, ядовитой, как у кобры перед броском.

— Благодарю, милое дитя, — она приняла чашку, её пальцы с массивными перстнями сомкнулись вокруг фарфора. — Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, госпожа, — ответила Катиша, не утратив ни капли своей безмятежной приветливости.

Женщина кивнула, и девушка двинулась дальше, предлагая чай остальным. Но едва она сделала пару шагов, как вдруг громко вскрикнула и упала, опрокинув поднос. Горячий чай обжёг тех, кто сидел рядом.

Девушки вскочили с мест. Кто‑то бросился к Катише, кто‑то принялся вытирать пострадавших, в воздухе зазвучали встревоженные голоса.

— Да как же так? — женщина вновь изобразила удивление, но в её тоне сквозила едва скрытая насмешка, словно всё происходящее было для неё не более чем забавным спектаклем.

— Госпожа, вам не кажется, что это уже слишком? — голос Диверны прозвучал твёрдо, хоть она и продолжала поддерживать дрожащую Катишу. В её тоне не было вызова — лишь холодная, выверенная нота осуждения.

Она, как и Анна, успела заметить — мелькнуло, обожгло взглядом: странная женщина ловко подставила несчастной подножку.

Поступок до обидного детский. Жестокий в своей простоте, словно шалость избалованного ребёнка, ещё не осознавшего веса зла.

«Что она хотела этим добиться?» — мысль скользнула холодно, остро, как лезвие.

И тут же — ворох других вопросов, теснящихся в сознании:

Кто она вообще такая? Почему её глаза горят этой странной, почти звериной злобой? Откуда в ней эта неутолимая жажда унижать, топтать чужое достоинство?

И главное — почему именно они, новенькие наложницы, стали мишенью её необъяснимой ненависти? Чем заслужили этот холодный, прицельный удар — не мечом, не словом, а мелкой, унизительной подлостью?

В воздухе повисла горькая недосказанность. Ответа не было. Лишь тень той женщины, скользнувшая прочь с едва заметной усмешкой, будто говорившей: «Я здесь хозяйка боли. Привыкайте».

— Ты смеешь в чём‑то обвинять меня? — откликнулась незнакомка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Так, так, так… Что я вижу? Госпожа, вы снова устраиваете проверки? — раздался от дверей насмешливый, чуть растягивающий слова голос Нины.

Все мгновенно обернулись.

Нина стояла в проёме, словно вырезанная из солнечного света. Её наряд — изысканный, но не кричащий — подчёркивал точёные линии фигуры, а осанка выдавала женщину, знавшую цену себе и своему положению. Она выглядела ослепительно — и этим одним своим появлением обнажала всю несуразность и дурной вкус той, что только что унижала девушек.

Её улыбка была лёгкой, почти ленивой, но в глазах читалась сталь. Она смотрела на незнакомку без страха, с едва уловимым превосходством — так смотрят на досадный, но не опасный камешек на пути.

А вот «гостья» мгновенно переменилась. Маска доброжелательности и показного сочувствия слетела, обнажив напряжённый, колючий взгляд.

— Я разве не могу познакомиться с новыми обитательницами гарема своего господина? — процедила она, пытаясь вернуть утраченную высоту тона.

— Госпожа Бильшияр, — Нина шагнула вперёд, неспешно, с грацией хищницы, знающей, что добыча не сбежит. — Это они здесь всего лишь несколько месяцев. Я же живу здесь н‑а‑а‑амного дольше. — Она приблизилась к дивану, где сидела Анна, опустилась рядом, взяла со стола яблоко — и повертела его в пальцах, будто оценивая его совершенство. — Неужели вы до сих пор боитесь, что Повелитель променяет вас на юную красавицу?

— Как была наглой девкой, так ею и осталась, — прошипела старшая наложница, и в её голосе зазвенела неприкрытая злоба.

В зале повисла тяжёлая тишина — та, что возникает перед бурей. Девушки замерли, боясь пошевелиться, а Нина лишь слегка приподняла бровь, будто услышала не оскорбление, а скучную банальность.

Анна, как и большинство новоприбывших девушек, не отрывала взгляда от Бильшияр — любимой наложницы Повелителя Джихиньяра. В голове крутился один и тот же вопрос: что в этой женщине такого, что затмевает всех прочих? Неяркая красота, сдержанные манеры… И всё же — именно она владела сердцем владыки.

Тишину разорвал звонкий возглас:

— Великая махирад Садише! — провозгласил евнух, застывший у дверей подобно изваянию.

В зал вошла махирад. Её шаг был твёрд, уверен, будто каждый удар трости высекал искры из самого камня судьбы. Резной набалдашник в виде львиной головы глухо стучал по полу, и этот звук заставлял спины присутствующих невольно выпрямляться.

Садише остановилась, её взгляд — острый, как клинок — упёрся в старшую наложницу.

— Что ты здесь забыла? — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась скрытая угроза.

— Я пришла поприветствовать новых наложниц, махирад, — ответила Бильшияр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения в тоне. Её улыбка была тонкой, как лезвие, а глаза оставались холодными.

Взгляд Садише скользнул по залу. Мокрые платья девушек, дрожащие плечи, слёзы на щеках Катиши, которая бережно прижимала к груди ушибленные ладони… Махирад сощурила глаза, и в этом движении читалось всё: она знала правду, видела за кулисами этой сцены ту, кто дёргал за нити.

Но Бильшияр сохраняла невозмутимость. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — словно она была изваяна из мрамора, неподвластного времени и обвинениям.

— Ну что ж, даже хорошо, что ты здесь. Повторишь мои слова всем остальным, — произнесла Садише, отвернувшись от наложницы, и обратилась ко всем сразу: — Через три дня во дворец прибудет мой старший внук.

При этих словах Бильшияр не сумела сдержать изумления — её глаза на миг расширились, а пальцы едва заметно дрогнули.

— В честь этого мы должны устроить праздник, — закончила махирад, и её голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений.

Ещё раз окинув присутствующих пристальным взглядом, Садише покинула зал. Её трость выстукивала чёткий ритм, словно отсчитывая мгновения до грядущих перемен.

Зал тут же наполнился шёпотом. Девушки переглядывались, улыбались, их глаза загорались от радостного предвкушения. Даже недавняя неприятность была мгновенно забыта — словно её смыло волной новых надежд. Катиша вытерла слёзы, а Диверна мягко увлекла её к диванчику, где уже собрались остальные.

— Думаю, госпожа, что у вас теперь появится много хлопот, — не удержалась Нина, вновь опускаясь на своё место. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах плясали насмешливые искорки.