Анна привычно отвела глаза. Сколько раз уже она ловила себя на желании прорвать эту стену — услышать хоть слово, увидеть хоть отблеск живого чувства! Но вакхалиец оставался недвижен, как изваяние, и она сдавалась, отступала в мир собственных раздумий.

Прислонившись спиной к шершавой деревянной стене, Анна закрыла глаза. В темноте за веками закружились образы — рваные, хаотичные, как листья в осеннем вихре: смеющийся Войтан в детстве, с веткой цветущего миндаля в руках; отцовский замок, где каждый угол хранил эхо их игр; тот миг, когда друг отчего-то печальный выехал за ворота дворца…

«Прибыл ли он уже в столицу? — думала Анна, сжимая пальцы в кулак. — Привёл ли войско отца? Знает ли, что я здесь — в этой клетке, среди чужих лиц и чужих законов?»

Она пыталась представить его: вот он входит в тронный зал, твёрдо смотрит в глаза Аджерхана, требует ответа. Но следом всплывала иная картина — Войтан, окружённый придворными предателями, слушает равнодушные речи о «политических реалиях», о «неизбежных жертвах».

«А если знает? — сердце сжалось. — Если знает — и молчит?»

Эта мысль жгла, как раскалённый уголь. Анна резко выдохнула, отгоняя видение. Нет, не может быть. Войтан — не из тех, кто отворачивается. Он сражался за неё ещё мальчишкой, когда деревенские ребята дразнили «принцессу-затворницу». Он клялся на рассвете у старого дуба: «Я всегда найду тебя, Три. Даже если мир рухнет».

Но здесь, в полумраке барака, клятвы звучали как детские сказки.

Чоксо по‑прежнему молчал. Где‑то за стенами барака раздавались грубые окрики. Анна приоткрыла глаза — перед ней всё та же серая стена, тот же запах пота и сырости. И только шрам на щеке вакхалийца, будто трещина в камне, напоминал: мир не бесчувственен. Он ранит. Он лечит. Он ждёт, когда ты решишься сделать шаг.

«Войтан, — мысленно позвала она, вглядываясь в сумрак. — Найди меня. Пока я ещё умею верить».

— Зачем? — вдруг прозвучало рядом.

Анна вздрогнула.

Это было первое слово, произнесённое Чоксо с тех пор, как он очнулся после ранения. Ей даже показалось, что она ослышалась.

Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. В нём не было привычной отстранённости. Только вопрос. Настойчивый, прямой.

— Зачем что? — переспросила она, сама не зная, почему голос дрогнул.

— Зачем белый женщин спасать Чоксо? — Он говорил на ломанном иррильском, но смысл был ясен. Каждое слово — как удар молота.

На губах Анны проступила кривая усмешка. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту между досками пола.

Ответить было нечего.

Зачем она спасла его?

Потому что не могла поступить иначе?

Потому что в тот миг, когда она склонилась над его окровавленным телом, в ней что‑то сломалось — и что‑то новое родилось?

Или просто потому, что в мире, где всё превратилось в пепел, хоть кто‑то должен был остаться человеком?

Она промолчала.

Но Чоксо, казалось, прочёл всё в её молчании.

Он медленно опустился рядом, прислонился к стене. Их плечи почти соприкасались, но между ними по‑прежнему лежала пропасть — из языков, обычаев, судеб.

— Теперь Чоксо должник белый женщин. За жизнь платить жизнь, — произнёс он спустя долгое молчание. Голос звучал ровно, без пафоса. Просто факт. Как восход солнца или падение листа.

Анна тихо вздохнула.

— Мне не нужна твоя жизнь, Чоксо, — сказала она честно.

Вакхалиец не ответил.

Запястье Анны пронзило жгучей вспышкой боли. Она невольно сморщилась, стиснув зубы, но уже через миг неприятные ощущения растаяли, оставив лишь призрачное жжение.

Подняв глаза, она замерла: лицо Чоксо исказилось — в нём смешались боль и изумление. Резким, почти судорожным движением он рванул ворот рубашки, обнажая плечо.

На тёмной коже проступал знак — точь‑в‑точь такой же, какой сейчас пылал на её предплечье.

Анна едва успела позабыть о нём. После произнесённой клятвы узор ещё некоторое время отчётливо выделялся на коже, а затем поблёк, став едва различимым. Теперь же он вновь ожил — яркий, словно выжженный огнём.

И что страшнее — теперь такой же знак украшал тело Чоксо.

Что это могло значить?

Мысль пронзила её, как молния: неужели его слова прозвучали как клятва? Неужели теперь они связаны — незримой, но нерушимой нитью?

Чоксо взглянул на неё, в его глазах читался немой вопрос. Но Анна не нашла ответа. В горле стоял ком, а в голове крутились обрывки догадок, ни одна из которых не могла объяснить происходящее.

Тишина между ними сгустилась, стала почти осязаемой — будто сама реальность затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

***

В тот вечер над двором работорговца Тиэл Вижна разлилась удивительная мелодия — простая деревянная дудочка пела так, что время словно остановилось.

Звуки, чистые и пронзительные, ворвались в сумрак бараков, заставляя всех замереть. Строптивые рабы, угрюмые охранники — все смолкли, боясь нарушить хрупкую магию. Ни один голос, ни единый шорох не смел вторгнуться в этот поток нот, льющихся из крошечного инструмента.

Люди, потерявшие всё — достоинство, свободу, надежду, — затаили дыхание. Музыка проникала в самые потаённые уголки их измученных душ, пробуждая то, что давно было погребено под слоем боли и унижений. На миг каждый из них вновь становился собой: крестьянином, любующимся восходом, матерью, укачивающей дитя, юношей, мечтающим о подвигах. Мимолётное, но такое сладкое ощущение свободы…

Анна слушала, и сердце её сжималось. Она никогда не думала, что обыкновенная дудочка, вырезанная из простого куска дерева, способна творить такое чудо. Или, быть может, волшебство таилось не в инструменте, а в той самой девочке — с большими каре‑зелёными глазами, с тоненькой фигуркой, укутанной в рваное платье?

Её руки, иссечённые тяжёлой работой, ловко перебирали отверстия дудочки. Железный ошейник, обвивавший шею, словно чёрная змея, напоминал: она — лишь товар. Но в эти мгновения девочка не чувствовала своей участи. Она была целиком в музыке, самозабвенно отдаваясь ей, не подозревая, какую бурю чувств пробуждает в окружающих.

Из дома вышел Тиэл Вижн. Его лицо исказилось от раздражения. Резкий окрик разорвал очарование мелодии — охранники вздрогнули, виновато опустив глаза, и направились к бараку, откуда лились звуки.

Музыка оборвалась внезапно — будто перерезали нить. Вслед за ней раздался тихий, испуганный вскрик девочки.

Работорговец удовлетворённо кивнул и скрылся в доме.

Анна смахнула слёзы — они сами катились по щекам, повинуясь неведомой силе, что таилась в той музыке. Крик повторился. Принцесса отвернулась. Она хотела помочь девочке, протянуть руку, защитить — но сама была такой же бесправной, такой же беззащитной. Даже себя спасти не могла…

От этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота.

Охранники вышли из барака. Теперь там царила тишина — тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень. Один из стражников поднял дудочку и с хрустом переломил её. Обломки упали на землю — безмолвный символ растоптанного чуда.

***

Спустя два дня всех рабов выгнали на улицу — грубо, без предупреждений, словно стадо, не терпящее промедления.

Анна стояла в ряду таких же невольников — безликих, измученных, с потухшими глазами. В груди сжималась тяжёлая мысль: у каждого из них своя история, своя боль, но всех ждёт один финал — торги.

Кто‑то попал сюда из‑за долгов, навеки продавший свободу за жалкие монеты. Кто‑то — как Зейна и Сайс — был вырван из родного дома, когда на их деревню обрушились захватчики. А кто‑то, наивно мечтая о лучшей доле, отправился в путь, но дорога привела его в эту клетку.

Разные судьбы. Одна участь.

Из дома вышел хозяин — Тиэл Вижн. Именно его люди схватили её и Чоксо. За ним последовали ещё несколько мужчин — прихлебатели, оценщики, распорядители этого мрачного спектакля.

Они остановились перед шеренгой рабов, заговорили между собой, затем начали делить людей на группы. По каким критериям? Анна не понимала. Она лишь чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.