— Ты была права, — произнёс он, обращаясь куда‑то в сторону.

Из соседней комнаты, шурша дорогими тканями, вышла девушка с ярко‑синими глазами — словно два осколка небесного льда. Чоксо замер, уставившись на неё в немом изумлении.

— Здравствуй, Чоксо, — улыбнулась она, и в её голосе звучало что‑то тёплое, знакомое.

***

— Чоксо должен обучать сына вождя? — спросил вакхалиец, всё ещё не до конца осознавая происходящее.

— Повелителя. Сына Повелителя, — в который раз терпеливо поправила его Нина, и в уголках её губ мелькнула едва заметная усмешка.

Вакхалийца уже успели искупать, переодеть, накормить и ввести в курс дела. Всё было проделано с той размеренной деловитостью, с какой во дворце исполняли любые распоряжения.

— У них повелителей называют вождём, — пояснила Анна, обращаясь скорее ко всем присутствующим, нежели к кому‑то одному. Затем вновь повернулась к Чоксо: — Самое главное — об этом никто не должен узнать. Для всех ты просто мой охранник.

— Чоксо и так слуга белой женщины, — покорно ответил мужчина, склонив голову. В его тоне не было ни тени сомнения — лишь твёрдая решимость следовать клятве.

— Есть ещё один момент, который ты должен знать, — начала Анна, и её взгляд на мгновение скрестился с взглядом Нины.

Чоксо замер. В воздухе повисло напряжение, а взгляды девушек, обращённые к нему, нравились ему всё меньше. Что‑то в их выражениях подсказывало: впереди — не самые приятные известия.

— Видишь ли… — Анна запнулась, прикусила губу, и в её глазах мелькнула виноватая тень. — Мужчинам, кроме тех, кто принадлежит роду Повелителя, вход в гарем строго запрещён. Поэтому…

Она снова замолчала, опустив взгляд. Чоксо нахмурил брови, пытаясь уловить суть. К чему она ведёт?

— Тебе надо стать евнухом, — резко, без предисловий, выпалила Нина.

Чоксо вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, в них вспыхнул неподдельный ужас. Стать недомужчиной? Лишиться самого сокровенного? Мысль была настолько чудовищной, что на миг ему показалось — он ослышался.

Нина вдруг звонко рассмеялась. Звук её смеха разлетелся по комнате, словно хрустальные осколки. Анна бросила на наложницу укоризненный взгляд.

— Прости, — вытирая выступившие от смеха слёзы, проговорила Нина. — Не смогла удержаться. Но его реакция стоила того!

Чоксо всё ещё стоял, застыв, не зная, верить ли своим ушам.

— Не волнуйся, операцию тебе делать не будут, — поспешила успокоить его Анна, голос её звучал мягко, но твёрдо. — Нина сможет сделать так, чтобы после проверки тебя объявили евнухом. Ты станешь им… только на словах. Для всех.

Вакхалиец глубоко выдохнул, плечи его расслабились. Напряжение, сковывавшее его, медленно отступило. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.

А Нина снова рассмеялась — легко, беззаботно, будто только что разыграла самую удачную шутку в своей жизни.

***

С той самой ночи началось полное, изнуряющее обучение Одаша. Анна сумела с математической точностью распределить время: половину ночи — наукам, вторую — физическим упражнениям. Каждое мгновение было расписано, каждое действие продумано.

Первое занятие по стрельбе из лука Анна запомнила особенно ярко.

Чоксо, внимательно осмотрев Одаша с ног до головы, спросил:

— Сын вождя уметь держать лук в руках?

— Почему сын вождя? Я не…

— Лучше не спрашивайте, — покачала головой Нина, и на губах её мелькнула усмешка.

Она настояла на том, чтобы присутствовать при занятиях. Анна подумала: ей просто скучно. Но Нина держалась с таким видом, будто от её наблюдения зависела судьба всего предприятия.

Девушки сидели на тюках сена у старого сарая. По предложению Чоксо тренировки проходили за дальними сараями конюшен — заброшенными, забытыми, куда давно никто не заглядывал. Даже стража избегала этих мест. Вакхалиец знал: здесь они в безопасности.

— Шаите! — в который раз выругался Чоксо, резко развернувшись к Анне. Перейдя на ирилльский, он произнёс: — Белая женщина уверена, что сыну вождя это нужно? Он хуже ребёнка!

Анна вздохнула. Родной язык вдруг показался ей чужим — словно она говорила на нём в последний раз целую вечность назад.

— Вот поэтому мне нужна твоя помощь, Чоксо. Никто другой не справится с этой задачей.

Вакхалиец глубоко вдохнул, будто собираясь с силами.

— Сколько времени?

— Три месяца.

Чоксо снова выругался — на этот раз громче, выразительнее. Затем, резко развернувшись, направился обратно к Одашу.

Анна вдруг уловила взгляд мензина — заинтересованный, но с едва заметной ноткой обиды. Сперва она не поняла, в чём дело, но догадка пришла быстро, словно лёгкий ветерок, развеявший туман.

Мужчине не понравилось, что Анна разговаривает с вакхалийцем на незнакомом ему языке. Она видела, как в его глазах на миг вспыхнуло что‑то неуловимое — не гнев, нет, скорее… ревность? Или просто досада от того, что часть разговора прошла мимо него, осталась за невидимой чертой?

Но, несмотря на внутреннее недовольство, Одаш не произнёс ни слова упрёка. Ни тени раздражения не промелькнуло на его лице. Лишь лёгкая складка между бровями да чуть сжатая челюсть выдавали его чувства.

Он молча отвернулся, вновь сосредоточившись на своём занятии. Движения его стали чуть резче, чем обычно, будто он пытался упрятать невысказанные мысли в ритмичном повторении упражнений. Анна на мгновение задержала на нём взгляд — и в груди шевельнулось странное чувство: смесь вины и нежности.

Одаш стоял перед мишенью, сосредоточенно натягивая тетиву. Стрела взлетала, но каждый раз уходила в сторону — то слишком высоко, то слишком низко, то вовсе влетела в соседнее дерево. Его попытки были тщетны, но в глазах горела упрямая решимость.

Нина наблюдала за этой картиной с лёгкой полуулыбкой.

— Завтра с ним будет заниматься мой друг, — сказала она, не отрывая взгляда от Чоксо, который что‑то бурно объяснял своему ученику.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Думаю, мы можем переходить к новому этапу.

— И когда ты примешься за обучение? — вдруг прозвучал голос Нины, вырвав Анну из плена её мыслей.

Избранная слегка нахмурилась, не сразу уловив суть вопроса. Обучение Одаша шло полным ходом — каждое утро и вечер они погружались в науки и упражнения. Что же имела в виду Нина?

— Это ведь был твой родной язык? — повернулась к ней наложница, и в глазах её горел живой, почти детский интерес.

— Да, — ответила Анна, и голос её неожиданно дрогнул, будто коснулся чего‑то сокровенного.

— Я тоже хочу научиться говорить на нём. Когда начнёшь меня учить?

Анна вскинула взгляд, изумлённо глядя на подругу.

— Что? — переспросила она, всё ещё не веря своим ушам.

— Я тоже хочу вот так с тобой секретничать, — с горячностью продолжила Нина, — чтобы ни единая душа не понимала, о чём мы говорим.

И тут Анна неожиданно для себя улыбнулась. Тепло, неожиданное и нежное, разлилось в груди. Странная это была радость — словно капля родниковой воды в пустыне. Даже сама мысль о том, что кто‑то захочет говорить на её родном языке, на языке её детства, её утраченной родины, согревала сердце.

Она смотрела на Нину — на её горящие глаза, на нетерпеливую улыбку — и вдруг осознала: это не просто просьба. Это — дар. Возможность вновь прикоснуться к тому, что казалось навсегда утраченным.

***

Анна вновь и вновь удивлялась изощрённости ума и цепкости мысли Нины. В который раз избранная мысленно возблагодарила судьбу за то, что эта наложница оказалась на её стороне. Не хотелось бы иметь такого врага, — мелькнуло в голове, и Анна невольно содрогнулась, представив, какой разрушительной силой могла бы стать Нина, если бы их пути разошлись.

По просьбе Анны Нина собрала и скрупулёзно систематизировала информацию о каждом члене Совета Повелителя. Теперь перед Анной стояла непростая задача: определить, кто из айширов верен махирад, кто тайно поддерживает Бильшияр, а кто — потенциально может встать на сторону Одаша. Нужно было понять, с кем можно договориться, а кого придётся устранить.