Джихиньяр, её старший сын, некогда был воином, достойным наследником отца. Но под влиянием Бильшияр он начал отступать от вековых устоев, позволяя наложнице верховодить. Нет, пока я жива, этого не случится, — твёрдо решила Садише.

Одаш завершил последний поклон и замер в почтительной позе. По обычаю, теперь слово должен был взять отец юноши, произнеся напутственную речь. Но Джихиньяр Баладжар демонстративно отвернулся от сына. Одаш молча проглотил унижение — ещё одно в череде многих.

Бильшияр и её приближённая зашептались, бросая на мензина красноречивые, полные превосходства взгляды. Махирад метнула на сына строгий, неодобрительный взор. Затем поднялась — и в тот же миг все, кто насмехался над Одашем, умолкли, словно их накрыла тень её властного присутствия.

— Поздравляю вас, дорогой внук. Вы достойны самого лучшего подарка, — произнесла махирад с холодной, выверенной улыбкой.

Одаш тихо, почти беззвучно поблагодарил и занял место рядом с Садише. Её внимание, столь явное и пристальное, нервировало его. Всё, чего он желал сейчас — оказаться в тихом ночном саду, в одиночестве, слушая песни своей феи, забыться в мелодии, что успокаивала душу.

В зале тихо звучала музыка. Взоры гостей то и дело обращались к дверям — оттуда должна была появиться избранная. Но время текло, а двери оставались закрытыми.

Бильшияр всем своим видом демонстрировала наслаждение праздником: покачивала ногой в такт музыке, смеялась, оживлённо беседовала с Повелителем и детьми. На лице её играла та же счастливая, чуть самодовольная улыбка, когда к Садише подбежал старший евнух и торопливо зашептал что‑то на ухо.

У дверей зала застыла растерянная семма Соен. Махирад нахмурилась — ей явно не понравился доклад евнуха. Бильшияр, не теряя самообладания, отправила в рот виноградину и переглянулась с дочерью, в чьих глазах вспыхнул живой интерес.

Повелитель неспешно отпил вина из кубка. Вечер дарил ему редкое ощущение расслабленности, но в глубине души он уже мечтал удалиться в свои покои — туда, где они бы были наедине с любимой Бильшияр.

Время шло, а избранная всё не появлялась. Джихиньяр обернулся к матери, намереваясь что‑то сказать, но его опередила Бильшияр.

— Махирад Садише, вы действительно хорошо потрудились. Праздник удался на славу, — с широкой, почти ослепительной улыбкой произнесла наложница. Но тут же, не скрывая победного блеска в глазах, добавила: — Жаль только, сил на всё не хватило.

Повелитель вопросительно взглянул на любимую, затем снова обернулся к матери:

— Пресветлая?

Бильшияр сияла. В её взгляде читалась уверенность: она‑то знала, кто одержал верх в этой маленькой, но значимой битве. Или ей лишь казалось, что знала.

Садише не отрывала от неё взгляда — спокойного, пронизывающего. И лишь когда в дверях наконец появилась избранная, махирад едва заметно улыбнулась.

Победная усмешка мгновенно стерлась с лица Бильшияр.

Она не могла поверить своим глазам.

Девушка в алом одеянии — с покрытой головой, с лицом, скрытым под покровом, — двигалась плавно, словно плыла по воздуху. Лишь глаза, пронзительно‑синие, смотрели прямо вперёд, пронзая зал невидимыми стрелами.

Её танец начался.

Каждое движение было отточено до совершенства: взмах руки — как крыло птицы, поворот — как изгиб речной волны, наклон головы — как цветок, склоняющийся под тяжестью росы. Алое одеяние развевалось, обрисовывая стройный силуэт, играя с тенями и светом.

Музыка набирала силу, становилась всё стремительнее, но избранная не отставала. Напротив — она слилась с ней, стала её воплощением. Казалось, будто сама мелодия обрела плоть и теперь живёт в её движениях.

Бильшияр с нарастающей злостью наблюдала, как Повелитель подался вперёд, не отрывая взгляда от танцовщицы. Как Одаш замер, заворожённый. Как Магнеш, обычно столь равнодушный, не мог отвести глаз. Даже Тамиша, всегда такая строптивая, смотрела, не дыша.

Но никто, кроме Ардэна, не заметил, как сжались его кулаки.

Он узнал эти глаза.

Эти невероятно синие, глубокие, как горные озёра, глаза.

Танец завершился.

Музыка смолкла.

Девушка застыла в последней позе — изящной, почти неземной.

Садише, удовлетворённо наблюдая за реакцией собравшихся, поднялась со своего места и шагнула к избранной. Одобрительно улыбнувшись ей, она обернулась к залу:

— Повелитель, позвольте держать слово, — произнесла она ритуальную фразу.

Обычно эти слова звучали из уст приглашённых свах или старших женщин рода мужчины, проходящего пинайт. Но сегодня махирад взяла это право на себя.

Повелитель молча кивнул, не отрывая жадного взгляда от девушки. Бильшияр фыркнула, демонстративно скрестила руки на груди. Её жест тут же повторила Тамиша.

— Мензин Одаш, сегодня вы стали настоящим мужчиной перед всем родом, перед Повелителем и Роханом. Примите же в дар эту избранную.

Девушка подняла руку и сняла покров.

В тот же миг оба мензина вскочили со своих мест. Их лица исказились от изумления.

— Ты… — выдохнул один.

— Нет… — прошептал другой.

Бильшияр в недоумении посмотрела на сына. Тамиша — с глазами, полными слёз, — на Одаша.

Садише, словно не замечая этой бури эмоций, продолжила, её голос звучал ровно, почти торжественно:

— Этот драгоценный камень будет сверкать в вашей сокровищнице и дарить всю свою любовь только вам.

Одаш шагнул вперёд — медленно, словно преодолевая невидимую преграду. Взгляд его был прикован лишь к ней. Он всё ещё не мог поверить, что это не сон, не игра воображения. Та самая сказочная фея, чей голос когда‑то околдовал его в ночном саду, теперь стояла перед ним — живая, настоящая, осязаемая.

Девушка склонилась перед мензином, опустив взгляд к полу. Движения её были почти ритуально‑сдержанными, но в этой покорности таилась неведомая сила. Одаш осторожно приподнял её подбородок — пальцы дрожали, будто касались не человеческой кожи, а хрупкого лепестка ночной фиалки. Лёгкое прикосновение — и она подняла голову.

В тот же миг ему показалось, будто он утонул в океане. В тот единственный раз он видел её лишь мельком — мимолётно, как видение во тьме. Теперь же перед ним была она вся — каждая черточка, каждый изгиб.

Он провёл рукой по её щеке — осторожно, почти невесомо, словно боялся, что от малейшего прикосновения она растает, как утренний туман. И тут же отдёрнул ладонь, будто обжёгшись о собственное желание.

Её глаза — глубокие, синие, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами — неотрывно следили за ним. В них читалось нечто неуловимое: смесь робости и решимости, страха и любопытства.

Она чуть приоткрыла губы — едва заметное движение, почти незаметное. Но для Одаша оно стало ударом в самое сердце. Он едва сдержал стон — столь простое действие едва не лишило его рассудка, пробудив в душе вихрь чувств, о которых он прежде не подозревал.

Не в силах больше сопротивляться, он склонился и припал к её губам. Поцелуй был робким, почти трепетным — как первый луч рассвета, робко касающийся земли.

Одаш не заметил, как зал наполнился возгласами, как его бабушка, Садише, с удовлетворённой улыбкой наблюдала за происходящим. Не увидел он и того, как младший мензин, бледный и потрясённый, покинул помещение под шёпот и перешёптывания. Не заметил, как вслед за ним, рыдая, выбежала Тамиша, сжимая кулаки в бессильной ярости.

***

Нина тихо приблизилась к Ардэну. Её сердце сжималось от боли — так тяжело было видеть его таким. Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, но в этой неподвижности чувствовалась буря. Кулаки его были сжаты до белизны, спина напряжена, будто он готовился к бою.

Она даже не подозревала, насколько глубоко проникла в его душу эта синеглазая Анна. Как её образ, её взгляд, её голос стали для него чем‑то большим, чем просто мимолетным увлечением.

Нина осторожно коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но Ардэн, казалось, даже не заметил его. Его взгляд был устремлён туда, где Одаш целовал избранную, где мир для кого‑то только что перевернулся, а для кого‑то — навсегда разбился на осколки.