— Ардэн, — тихо, почти шёпотом позвала Нина, словно боясь нарушить хрупкую тишину, окутавшую его словно непроницаемый кокон.

Он не шевельнулся. Не повернул головы. Казалось, её голос растворился в воздухе, не достигнув его сознания.

— Я просто хочу, чтобы ты знал… — она сделала шаг ближе, подбирая слова с той осторожностью, с какой прикасаются к ране, — она делает всё это ради своей семьи.

Её слова повисли между ними — лёгкие, как пёрышко, но тяжёлые, как гири.

Ардэн не ответил. Ни взгляда, ни вздоха, ни единого знака, что он услышал. Лишь мускул дрогнул на скуле — едва заметный, но красноречивый признак того, что внутри него бушует невидимая буря.

А потом он просто ушёл.

Безмолвно, решительно, будто отрезал невидимую нить, связывавшую его с этим местом, с этой правдой, с ней. Его шаги звучали глухо, словно каждый из них был камнем, брошенным в бездонную пропасть его мыслей.

Нина осталась стоять, глядя ему вслед. В её глазах — смесь жалости и бессилия. Она знала: никакие слова сейчас не пробьются сквозь броню, которую он воздвиг вокруг себя.

***

Анна шла, устремив взгляд вперёд, словно пытаясь прожечь им невидимую тропу сквозь море чужих глаз. Она изо всех сил старалась не замечать их — этих взглядов, тяжёлых, колючих, любопытных.

Не видеть, как удивление в глазах Магнеша медленно, но неотвратимо перерастает в холодную злость. Не замечать торжествующей улыбки Садише, жадного, почти хищного взгляда Повелителя, не читать в прищуре Бильшияр недобрых обещаний.

Но тяжелее всего было не замечать его взгляда — взгляда Ардэна. Тот словно прожигал её насквозь, оставляя невидимые раны. Она заставляла себя не оборачиваться, не искать его глазами, не думать о том, что он сейчас чувствует.

После поцелуя Одаша Садише лёгким взмахом руки отослала её прочь. Анна покорно опустила глаза и последовала за старшим евнухом. За ней, как тени, скользили девушки‑служанки — им предстояло проводить избранную в покои мензина и помочь подготовиться к ночи.

В узком, полутёмном коридоре их путь внезапно преградили.

— Мензин Магнеш, — склонился евнух. Анна, не поднимая глаз, повторила его жест.

— Оставь нас, — отрезал Магнеш, не отрывая пристального взгляда от девушки.

Евнух нахмурил брови, явно колеблясь.

— Господин, мы должны сопроводить избранную в покои мензина Одаша, — попытался возразить Табих Алаг.

— Ты слышал меня! — голос Магнеша прозвучал резко, почти рыком.

Евнух поджал губы, бросив на Анну недовольный взгляд — будто она была причиной всех его неудобств.

— Да, господин, — наконец склонил он голову.

Он дал знак служанкам отойти и сам отступил на достаточное расстояние — чтобы не слышать разговора, но не терять их из виду.

Магнеш приблизился к Анне. Она по‑прежнему стояла, опустив голову, словно её взгляд приковали к каменным плитам пола. Он молча смотрел на неё, и в этом молчании читалось всё: разочарование, гнев, недоумение.

— Ты знала? — голос его слегка дрожал от сдерживаемой злости. — Знала, что будешь дарована моему брату?

Какой ответ он ждал? Анна не знала. Магнеш нравился ей — пусть они встречались редко, но он всегда относился к ней с уважением, почти как к равной. В нём ещё не было той язвительной надменности, что пропитала многих обитателей дворца. Он ещё не был отравлен этим миром — как и она сама до того дня, когда в её дом вошёл Аджерхан.

И да простят её боги, но она не могла упустить этот шанс.

— На это место готовили другую девушку, — ответила она честно, не поднимая взгляда.

— Тогда почему танцевала ты? — он сощурил глаза, словно пытался разглядеть в ней то, что она так старательно скрывала.

Анна медленно подняла голову. Её взгляд встретился с его — прямой, спокойный, почти бесстрашный.

— А это, — произнесла она тихо, но твёрдо, — спросите у своей матери, господин.

Она обошла его — застывшего, нахмурившегося, не находящего слов. Подойдя к евнуху, она кивнула, давая понять, что готова продолжить путь. И они двинулись дальше, оставляя позади Магнеша — и вопрос, на который ни у кого пока не было ответа.

***

Одаш замер у дверей своих новых покоев — нерешительный, словно путник перед неизведанной землёй. Вся церемония выжала из него последние силы. Внимание, обращённое на него, нервировало, насмешки давно стали привычными, а отцовское равнодушие… Оно ранило каждый раз, несмотря на то что он знал: так будет.

Он чувствовал себя загнанным зверем — тем, кто мечется между высокими стенами, не видя выхода. Зачем было устраивать это представление? Чтобы в очередной раз указать ему его место? Чтобы напомнить: Повелитель не желает знать своего старшего сына?

Безразличие отца было ожидаемо. Но то, что он получит её… Этого Одаш не мог представить даже в самых сокровенных мечтах.

Глубоко вдохнув, он толкнул дверь.

Комната тонула в полумраке, лишь несколько свечей бросали дрожащие блики на стены. И в этом приглушённом свете он сразу увидел её.

Она казалась крошечной на огромном ложе. Белоснежная тонкая сорочка обрисовывала силуэт, светлые волосы волнами рассыпались по плечам. Его волшебная фея. Та самая, чей голос преследовал его ночами, звучал в памяти, как мелодия, от которой замирало сердце.

Одаш шагнул ближе. Каждый шаг давался с трудом — будто он боялся, что одно неосторожное движение разрушит это видение. Что она растает, как утренний туман, что всё это — лишь сон, порождённый его измученным сознанием.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду.

— Анна, мой господин, — ответила она тихо.

О, этот голос… Он отозвался в его сердце, как звон хрустальных колокольчиков. Одаш громко выдохнул, пытаясь унять дрожь в груди. Анна тут же опустила глаза — скромно, почти робко.

— Ты боишься меня, Анна? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Нет, мой господин, — прошептала она.

Одаш улыбнулся. Это была не торжествующая улыбка победителя, а робкий, почти детский свет, который редко озарял его лицо.

Анна не успела опомниться — он опустился на пол прямо у её ног. Медленно, осторожно положил голову на её колени и посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было ни властности, ни притязаний — только тихая, почти отчаянная мольба.

— Спой мне, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

— Спеть? — переспросила Анна, не веря своим ушам.

— Да, моя фея… — повторил он, и в этих словах было всё: и тоска, и надежда, и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дуновение ветра в ночной тишине.

***

Магнеш рубил деревянный столб — яростно, с остервенением, будто в каждом ударе стремился изгнать из себя душившую его боль. Меч с глухим стуком вонзался в древесину, а в душе юноши бушевала буря: гнев, обида, недоумение.

Он пытался поговорить с матерью, выпытать у Бильшияр, что именно имела в виду Анна. Но та даже не пожелала его слушать. А когда он спросил о девушке, которую изначально готовили для Одаша, она вдруг вспыхнула гневом, накричала на него и выгнала прочь.

Ещё один удар — и острая боль пронзила руку. Магнеш замер, тяжело дыша, опустил меч. Пот струился по его лицу, смешиваясь с горечью разочарования.

И вдруг — тихий, волшебный голос коснулся его слуха.

Он совсем забыл, что сегодня Садише приказала подготовить новые покои для Одаша — прямо рядом с его комнатой. Теперь, осознав, что она находится всего в нескольких шагах от него, он замер, прислушиваясь.

Это была та самая песня. Та, что она пела в беседке, когда лучи заходящего солнца золотили её волосы, а руки порхали над тканью, словно крылья птицы. Он вспомнил её удивление и смущение, когда он подарил ей цветок лотоса — нежный, хрупкий, как её улыбка.

Перед глазами всплыл её образ: склоненная голова, полузакрытые глаза, голос, льющийся, как ручей. В груди что‑то сжалось, болезненно и сладко одновременно.

— Прости, брат, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, — но, кажется, я не смогу сдержать данное тебе слово…