Она подошла ближе и осторожно положила ладони на плечи Анны. Прикосновение было мягким, почти материнским, но от этого Анне стало лишь тяжелее.

— У тебя какие‑то проблемы с… этим? — спросила Нина, и в её взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто любопытство.

Анна резко повела плечами, словно сбрасывая не только руки Нины, но и тяжкий груз сомнений, сковывавший её душу. Медленно, почти механически, она прошла к центру комнаты. На мгновение вся её поза выражала безвольную покорность: руки безжизненно повисли вдоль тела, голова опустилась, будто под тяжестью невидимой ноши.

Но это мгновение длилось лишь миг. В следующее же мгновение Анна словно преобразилась. Плечи расправились, спина выпрямилась с гордой непреклонностью, подбородок взметнулся вверх, а в глазах вспыхнул упрямый огонь. Руки непроизвольно сжались в кулаки — не от страха, но от решимости.

— Помнишь, ты говорила, что считаешь меня необычной рабыней? — её голос прозвучал твёрдо, без тени колебания. Она медленно обернулась к Нине, и в этом движении читалась новая, неведомая прежде сила.

— Я и сейчас так думаю, — равнодушно пожала плечами Нина, опускаясь на подоконник. Она скрестила руки на груди, всем видом демонстрируя спокойное любопытство, но в глубине её взгляда мелькнуло настороженное внимание.

Анна замерла в нерешительности. В её душе бушевала буря противоречий.

Нина действительно помогала ей — искренне, самозабвенно. Она делала всё, чтобы приблизить Анну к заветной цели: плела интриги, рисковала положением, даже решилась предать Садише, которой служила долгие годы. Но какова истинная цена этой помощи? Даже сама наложница не могла дать чёткого ответа. Более того — она и сама не понимала до конца, почему взялась помогать почти незнакомой девушке.

«Могу ли я доверять ей полностью?» — вновь и вновь спрашивала себя Анна. Каждое неосторожное слово могло стоить ей жизни. Раскрыть правду, назвать настоящее имя — оказалось куда труднее, чем просить о помощи.

Но вдруг в голове вспыхнула мысль. А что, если… если это сработает?

Она резко обернулась к Нине, которая замерла в напряжённом ожидании.

— Я расскажу тебе всё без утайки, — голос Анны звучал твёрдо, почти холодно. — Но только если ты поклянешься сохранить тайну и продолжишь помогать мне. В свою очередь, когда я достигну цели, я заплачу тебе любую цену, какую ты назовёшь.

Нина нахмурила брови. В её взгляде мелькнула тень обиды.

— Я же и так сказала, что…

— Поклянись! — настойчиво повторила Анна, не давая ей договорить.

Наложница фыркнула, скрестила руки на груди и с лёгким раздражением произнесла:

— Клянусь.

В тот же миг обе девушки ощутили обжигающую боль — словно раскалённое клеймо коснулось их тел. Анна, уже знакомая с этим чувством, знала: оно скоро пройдёт. Но Нина вскрикнула, пошатнулась и упала на колени, прижав ладонь к плечу. Там, под кожей, пылал огненный знак — печать клятвы, данной Анне.

Тишина, повисшая в комнате, была пронизана напряжением. Лишь тихое дыхание обеих девушек нарушало её — одна пыталась совладать с болью, другая — с тревогой, терзавшей сердце.

Боль отступила так же внезапно, как и нахлынула — словно огненная волна, разбившаяся о невидимый берег и растворившаяся в воздухе. Анна, едва успев перевести дыхание, опустилась на пол рядом с Ниной.

Наложница всё ещё прижимала ладонь к плечу, её пальцы слегка дрожали. В широко распахнутых глазах застыло недоумение, смешанное с отголоском боли. Она медленно подняла взгляд на Анну, словно пытаясь прочесть в её лице ответ на немой вопрос: «Что это было?»

Анна молча взяла её за руку, осторожно отстранила от плеча. Под тканью одежды, на нежной коже, алел едва заметный узор — тонкий, словно вытканный из лунного света. Знак клятвы. Он уже не жёг, но всё ещё пульсировал едва уловимым теплом.

— Что это? — голос Нины прозвучал холодно, словно ледяной ветер, пробирающий до костей.

— Это клятва, которую ты мне дала, — спокойно, без тени смущения ответила Анна.

— Это магия? — едва слышно прошептала Нина, и в её голосе смешались недоверие и затаённый страх.

— Прости. Я всё ещё не знаю, как оно работает… но иначе поступить не могла, — Анна подняла взгляд, и в её глазах читалась не мольба, а твёрдая убеждённость в своей правоте.

— Но зачем? Я ведь и так всё делаю… — в голосе Нины прорвалась обида, острая, как осколок стекла.

— Прости, — снова повторила Анна, и на этот раз в её тоне прозвучала нотка искреннего раскаяния. — Возможно, ты поймёшь, когда услышишь всю мою историю.

Нина молча смотрела на девушку, сидящую перед ней. В груди бушевала буря: гнев, разочарование, горькое чувство предательства. А ведь она уже начала считать Анну подругой… Но такого удара в спину не ожидала.

Медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, она поднялась на ноги. Теперь она смотрела на Анну сверху вниз — и в этом взгляде смешалось всё: боль, недоумение, но и упрямая решимость не отступать.

Она глубоко вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами. А когда вновь открыла их, в них уже горела прежняя сталь — холодная, непреклонная.

Протянув руку Анне, всё ещё сидевшей на полу, Нина произнесла чётко, без тени улыбки:

— Рассказывай. И если твоя история мне хотя бы на каплю не понравится… или если я решу, что ты недостойна моей помощи, — клятва там или ещё что — я брошу тебя. И буду мстить. А фантазия у меня отличная. Месть моя будет ужасной.

Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка та была печальной. В ней не было ни намёка на веселость.

— Моё полное имя — Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская.

Брови Нины взлетели вверх — в её глазах вспыхнул миг искреннего изумления. Но оно тут же погасло, едва успев проявиться. За годы жизни в гареме она слышала истории куда более страшные, куда более невероятные. Порой до неё долетали шёпоты о прошлом этого места — будто бы когда‑то среди наложниц скрывалась сама императрица, правительница давно забытой империи. Эти слухи витали в воздухе, как призраки, не имея ни начала, ни конца.

В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.

Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.

Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.

Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.

Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.

В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.

Она вдруг осознала, насколько одинокой была. Как тщательно выстраивала стены вокруг себя, боясь, что кто‑то увидит её слабость, её раны. И вот теперь, рассказав всё, она почувствовала связь — хрупкую, но настоящую — с человеком, который не отвернулся, не осудил, а просто был рядом.