Когда последние слова были сказаны, Анна ощутила усталость — не ту изматывающую, гнетущую усталость, которая преследовала её, а чистую, почти блаженную истому. Как после долгого, тяжёлого пути, когда наконец видишь впереди огонь дома.

Тишина опустилась на комнату, тяжёлая и густая, словно ночной туман, окутавший всё вокруг. Анна молчала, заново переживая каждый миг той страшной истории. Нина тоже не произносила ни слова — она пыталась осмыслить услышанное, впитать в себя чужую боль, не отшатнувшись.

Наконец, словно преодолев невидимую преграду, Нина заговорила:

— Знаешь, нечто такое я и предполагала. Теперь мне хотя бы ясно, почему ты захотела связать меня клятвой. Боишься, что если твоя тайна раскроется, это сможет навредить твоему королевству?

— Несмотря на то, что я не знаю, что сейчас там происходит, всё же верю: не все сторонники отца мертвы. Надеюсь, что остались ещё люди, которые будут бороться за независимость и свободу Иррилии. А моё имя может стать для них символом борьбы. Но я не хочу такой участи для своих людей. Лишь когда сама стану сильной, когда буду обладать властью, достаточной, чтобы сразиться с узурпатором, тогда только выступлю из тени. Не хочу, чтобы проливалась кровь моего народа в бессмысленной и заранее проигранной борьбе. Я знаю, что мои слова полны противоречия, но…

Анна едва заметно выдохнула — словно камень, давивший на грудь, слегка сдвинулся. Она так и осталась сидеть на том же месте, наблюдая, как Нина неторопливо подошла к резному столику, наполнила два кубка вином. Один взяла себе, второй протянула Анне.

— Мне искренне жаль твою семью, — тихо произнесла Нина, и в её голосе не было ни фальши, ни показного сочувствия. — Жаль тебя… но, думаю, моя жалость — это последнее, что тебе нужно.

Анна криво усмехнулась, поднесла кубок к губам и сделала первый глоток. Вино обожгло горло, но не смогло заглушить горечь, застывшую в душе.

— Я понимаю твои чувства, но… ты не сможешь достичь своей цели, не преодолев свой страх, — сказала Нина чуть жёстче, чем прежде. В её словах не было осуждения — лишь трезвая, беспощадная правда.

— Я всё понимаю, но не могу. Пойми, — Анна подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слёзы, которые уже снова подступали к векам.

Нина шагнула ближе, бережно взяла её за руку. Её прикосновение было тёплым, почти материнским.

— Знаю, милая, — произнесла она с печальной улыбкой, в которой смешались сочувствие и решимость. — Я могу предложить решение твоей проблемы. Но оно может тебе не понравиться. Так излечилась я.

Анна вскинула взгляд, полный изумления. Нина, словно не замечая этого, изящно отсалютовала ей кубком и сделала несколько неторопливых глотков вина. Её лицо по‑прежнему хранило ту самую печальную улыбку — будто маска, за которой пряталась давняя боль. Не спеша, она направилась к своему излюбленному месту у окна и опустилась на мягкую софу, сложив руки на коленях.

— Я тебе уже говорила, кем была моя мать, — напомнила она, и Анна молча кивнула, подтверждая, что помнит.

— Она решила приобщить меня к своему ремеслу довольно рано. Первым моим клиентом стал старый торговец — жестокий любитель юных девочек. После его… игр я восстанавливалась три недели. Сама понимаешь, позже я столкнулась с похожей проблемой. Но моя мать не хотела принимать это во внимание — снова подложила меня очередному господину.

Анна медленно подошла и присела рядом. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом дворца за стенами.

— И как же ты справилась? — её вопрос прозвучал так тихо, что Нина скорее догадалась о нём по движению губ, чем расслышала.

— Переспала с мужчиной, — усмехнулась наложница, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Анна оцепенела. Её глаза широко раскрылись, а пальцы невольно сжали край платья. Нина, заметив растерянность подруги, не сдержалась и рассмеялась — но смех вышел горьким, надломленным, словно треснувшее зеркало.

— Да, Анна. Я постаралась заменить ужасные воспоминания приятными. Нашла мужчину, который был нежен и аккуратен… ну и…

Анна молчала, не зная, что сказать. В голове крутился лишь один вопрос, и она наконец вымолвила его:

— То есть ты предлагаешь…

— Именно, — твёрдо кивнула Нина. — Одаш тебе нравится?

Анна опустила взгляд на свои руки. Только сейчас она заметила, как сильно сжимает кубок с вином — пальцы побелели, а костяшки выступили резкими контурами. С усилием она поставила сосуд на тумбочку рядом, будто боялась, что тот треснет в её пальцах.

— Я не знаю, Нина, — призналась она наконец, голос дрогнул. — Меня бросает в дрожь только от одной мысли, что мужские руки снова будут прикасаться ко мне.

— Понимаю, — мягко повторила Нина, и в её тоне не было ни осуждения, ни нетерпения. — Но других вариантов нет.

Анна судорожно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из груди тяжёлый камень. Нина задумчиво постучала пальцами по подбородку, взгляд её устремился куда‑то вдаль, за окно, где угасал закат, окрашивая стены в багряные тона.

— Не думаю, что Одаш сделает тебе больно или неприятно, — задумчиво протянула Нина, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах. — Но боюсь, его неопытность может плохо отразиться на всём процессе.

Анна резко обернулась, глаза её вспыхнули тревогой.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Хочу и говорю, — твёрдо перебила её наложница, не отводя взгляда.

Анна вскочила на ноги. Она заметалась по комнате, словно загнанный зверь в клетке: шаг влево, шаг вправо, снова по кругу. Её движения были резкими, порывистыми — будто она пыталась убежать от собственных мыслей. Нина же наблюдала за подругой спокойно, почти бесстрастно, лишь лёгкий изгиб губ выдавал затаённую усмешку.

— Чего ты нервничаешь? — лениво протянула она. — Всего‑то и нужно — найти симпатичного тебе мужчину и провести с ним ночь. Поверь, в этом месте неопытность не приветствуется. Гораздо лучше, если женщина, ложась в постель, уже имеет опыт.

Анна фыркнула. Легко Нине рассуждать — её жизнь с самого начала шла по иным правилам. А Анну воспитывали иначе: пятнадцать лет королева и наставницы вкладывали в неё представления о чести, достоинстве, чистоте. Даже если она сумеет преодолеть страх — что тоже вызывало сомнения, — как ей перешагнуть через эти устои, вросшие в душу глубже корней древнего дерева?

Она остановилась, опершись руками о стол. Деревянная поверхность под пальцами казалась холодной и твёрдой — такой же, как воспоминания, которые она пыталась удержать. Пятнадцать счастливых лет… вплоть до того момента, когда в её дом пришла смерть — незваная, беспощадная, с мечом в руке.

— Хорошо, — наконец выдохнула она, словно сбросила с плеч невидимую ношу.

— Замечательно! — Нина довольно потерла руки, глаза её загорелись живым, почти хищным интересом. — Варианты есть?

— Мужчины в гареме? — скептически подняла бровь Анна. — Разве что айшир Хебби или мензин Магнеш.

Нина скривила красивый носик, словно уловила неприятный запах.

— Нет, не пойдёт. Первый — старый, да и в постели весьма груб. Второй… ещё более неопытен, чем Одаш. Хотя Бильшияр всё время пыталась подсунуть любимому сыночку девушку покрасивее, но мензин оказался натурой весьма романтичной. Размениваться на мимолетные интрижки он не захотел.

Анна приподняла брови, глядя на подругу с изумлением. Она и подумать не могла, что Нина воспримет её слова всерьёз — а уж тем более начнёт разбирать потенциальных кандидатов с такой дотошностью.

— У меня складывается впечатление, что ты знаешь о постельных делах всех вокруг, — заметила она с лёгкой иронией.

— Работа у меня такая, — небрежно пожала плечами Нина, но в её глазах мелькнул лукавый огонёк. — Так, не отвлекайся. Мужчина. Имя.

Анна устало провела руками по лицу, словно пытаясь стереть не только следы усталости, но и саму мысль, что вертелась в голове. «Я действительно это обдумываю… выбираю, с кем переспать. Какой кошмар!» — внутренний голос звучал отстранённо, будто принадлежал кому‑то другому. Что сказала бы мать? Наверняка пришла в ужас от одной лишь тени подобной идеи.