Избранная… Это слово, словно отчеканенное из чистого золота, звучало в устах каждого мужчины с особым благоговением. Избранная — не просто женщина. Она — первая. Его женщина. Та, что открывает врата в новую жизнь, становится началом его пути как полноправного мужчины.

Обряд не требовал ни от юноши, ни от девушки сохранения девственности — суть заключалась не в телесной чистоте, а в сакральном соединении судеб. Именно после ритуала они становились друг для друга первыми в истинном смысле: первыми, кого познали душой, первыми, кому доверили сокровенное, первыми, кто оставил след в сердце.

Избранная могла стать женой — и тогда её статус возносился до небес. Но даже если судьба распоряжалась иначе, она навсегда оставалась на особом месте — в памяти, в сердце, в летописях рода. Её имя не стиралось временем, её образ не тускнел в воспоминаниях.

В гареме Повелителя избранные пользовались исключительным почётом. Их положение едва уступало старшим наложницам — тем, кто делил ложе с самим владыкой. Но в отличие от наложниц, чья власть держалась на благосклонности повелителя, избранная обладала иной, незыблемой силой: она была первой. Её роль не измерялась количеством ночей, проведённых в покоях, не зависела от прихотей двора. Она была хранительницей начала — и потому её уважали, ей поклонялись, её имя произносили с придыханием.

Это была не просто почётная должность. Это была священная миссия. Миг, когда простая девушка превращалась в легенду. Мгновение, когда судьба мужчины обретала плоть и кровь в облике женщины, ставшей для него первой.

В простых семьях обряд давно слился со свадьбой — избранная становилась женой. В домах господ, где дозволялось иметь несколько женщин, она занимала особое место.

Пинайт для рода Баладжар превращался в пышный праздник. Кульминацией становился танец избранной — особый, сокровенный, созданный для глаз её господина.

Именно этот танец сейчас разучивала Агна под чутким руководством Нины.

Но как ни старалась рыжеволосая красавица, она терялась на фоне наставницы. Каждое движение Нины дышало грацией, каждое положение рук, каждый поворот головы были отточены до совершенства. Даже Анна, несмотря на внутреннее сопротивление, не могла не залюбоваться — настолько завораживающей была эта игра линий и ритмов.

Агна же, старательно повторяя за Ниной, выглядела скорее неуклюже, чем соблазнительно. Когда она вновь сбилась с ритма, Нина остановилась, сдержанно вздохнула и принялась объяснять ошибку — терпеливо, но с едва уловимой ноткой раздражения.

В этот миг двери просторного зала распахнулись.

Анна обернулась. На пороге стояла Тамиша. Девушки мгновенно склонились в почтительном поклоне перед дочерью Повелителя.

— Это правда? — голос Тамиши дрожал, будто натянутая струна.

— Прошу прощения, госпожа, но что вы имеете в виду? — вежливо, но твёрдо спросила Нина.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросила Тамиша, и на этот раз её взгляд, острый и пронзительный, устремился прямо на Агну.

Та, слегка запнувшись, ответила:

— По приказу светлейшей махирад я готовлюсь к пинайту мензина Одаша.

— Но… — выдохнула Тамиша, и в этом коротком звуке смешались недоверие, боль и невысказанный протест. — Ведь… он не мог…

В следующий миг случилось то, чего никто не мог предвидеть.

Тамиша с пронзительным криком рванулась к Агне. Девушка взвизгнула от боли — пальцы дочери Повелителя вцепились в её рыжие локоны, с силой дёргая их. В просторном зале разразилась настоящая женская схватка: вскрики, шум, проклятия…

Нина и Анна, застигнутые врасплох, на миг застыли в растерянности. Но уже через мгновение очнулись и бросились разнимать дерущихся. Вокруг, всплескивая руками, метался Абби — он, как всегда, неотступно следовал за своей госпожой. Его пронзительные причитания сливались с криками участниц потасовки.

Вскоре у дверей начали скапливаться зеваки — слуги, наложницы, евнухи. Любопытные взгляды скользили по сцене, где три женщины с трудом пытались усмирить разъярённую Тамишу.

Наконец Нине и Анне удалось оторвать её руки от волос Агны. Нина, напрягая все силы, удерживала Тамишу, которая сыпала проклятиями и извивалась, пытаясь вырваться. Анна же обхватила за плечи рыдающую Агну, стараясь успокоить её.

— Чего вы здесь все собрались?! — раздался властный голос старшей наложницы.

Толпа расступилась — в зал вошла Бильшияр. Её глаза мгновенно вспыхнули гневом при виде царившего беспорядка. Она стремительно приблизилась к Нине, всё ещё удерживавшей Тамишу. Пристально вглядевшись в лицо дочери — на щеке уже проступали алые царапины, — Бильшияр буквально задохнулась от ярости. Резко развернувшись к Анне и Агне, она взвизгнула:

— Да как ты посмела поднять руку на дочь Повелителя?! Какая‑то жалкая рабыня… Эй, вы! — она метнула взгляд на евнухов, замерших у дверей. — Немедленно накажите эту девку!

Но прежде чем кто‑либо успел двинуться с места, над толпой разнёсся ледяной, как зимний ветер, голос:

— Никто не смеет распоряжаться в моём гареме!

Все разом обернулись. У входа стояла махирад Садише. За её спиной — неизменная Рунна и ещё одна служанка, очевидно, та, что принесла весть о происшествии.

— Светлейшая, со всем уважением, но эта рабыня посмела поднять руку на дочь Повелителя! — голос Бильшияр дрожал от негодования.

Губы Садише искривила холодная усмешка.

— Дочь Повелителя… Но ведь именно она была зачинщицей сего безобразия. Сколько раз я тебе говорила, Бильшияр, займись наконец воспитанием своей дочери. Сколько ещё она будет позорить нас? Займись — или я возьму это в собственные руки.

— Повелитель узнает об этом! — прошипела Бильшияр, её глаза метали молнии.

— Несомненно, — спокойно подтвердила Садише. — Он узнает всё.

Старшая наложница, стиснув зубы, схватила дочь за руку и рывком потянула прочь. Все присутствующие молча смотрели им вслед. Агна продолжала всхлипывать, уткнувшись в плечо Анны. Та машинально поглаживала её по спине, пытаясь утешить.

— Расходитесь, — коротко бросила Садише, и в её тоне не было места возражениям.

Толпа мгновенно рассыпалась. Зал опустел так же быстро, как наполнился. Остались лишь Анна, Агна, Нина и Рунна — молчаливые свидетели разыгравшейся драмы.

***

— Ты всё запомнила? — голос Нины прозвучал мягко, но в нём таилась настойчивость.

Анна вздохнула, и в этом вздохе сквозила едва сдерживаемая досада.

— Я не думаю, что смогу повторить всё это, — ответила она чуть резче, чем намеревалась. — Да и не думаю, что всё это потребуется. Благодаря тебе Одаш и так заинтересован мною.

— Этого мало, — возразила Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения. — Он должен среди всех видеть только тебя одну. Желать только тебя одну.

Эти слова ударили Анну словно ледяной волной. Всё, что она так старательно прятала в глубине души — страхи, сомнения, невысказанные тревоги, — вдруг вырвалось наружу. Воздух в комнате будто сгустился, стал холодным и колючим. Анна невольно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, и медленно подошла к окну.

Нина наблюдала за ней, нахмурив брови. Такой резкий перепад настроения был несвойственен Анне. Обычно сдержанная, почти бесстрастная, сейчас она выглядела… уязвимой.

— Анна? — в голосе наложницы прозвучало нескрываемое беспокойство.

Девушка резко обернулась. В её глазах плескался дикий, почти животный страх.

— Ты всё время повторяешь, что он должен желать меня и только меня. Всё это подразумевает то, что он… То есть я должна буду… — она запнулась, словно не решаясь произнести вслух то, что терзало её изнутри. — Скажи, а можно обойтись как‑то без этого?

Нина долго смотрела на неё — задумчиво, почти печально. Затем медленно поднялась с места.

— К сожалению, нет, моя дорогая, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Мы можем играть, завлекать его, кружить ему голову… Но если в итоге он не получит желаемой награды, то просто уйдёт. Страсть со временем перерастёт в злость, а это может толкнуть мужчину на самые страшные поступки.