Анна улыбнулась — и эта улыбка заставила Нину невольно отшатнуться. В ней не было ни тепла, ни радости — лишь холодный блеск отточенного клинка.

— Ты поможешь мне завоевать мензина, — продолжила она, и голос её звучал как приговор. — А я, в свою очередь, помогу ему получить власть.

***

Мензин Одаш был великолепно сложен — словно высечен из камня рукой искусного мастера. Новая одежда лишь подчёркивала его крепкое, мускулистое тело. Но этого тела он добился не годами размеренных тренировок, как младший брат, с юных лет отданный в руки наставников. Нет — его путь был иным.

Каждым шагом, каждым движением он платил цену, вырубленную из камня нужды. Его мастерство росло не в тени прохладных залов, где время течёт размеренно, а в жестокой кузнице выживания — там, где ошибка означает голод, а слабость — гибель.

Он учился не ради славы, не ради чести рода. Он учился, чтобы жить. Чтобы дышать. Чтобы мать его не сгинула в безвестности, чтобы её глаза не погасли от лишений.

Каждый мускул, каждая капля пота были выстраданы. Каждый навык оплачен бессонными ночами, болью, сомнениями — и тем незримым огнём, что разгорается лишь тогда, когда за спиной нет ничего, кроме пропасти.

По правилам мужчинам запрещалось находиться на территории гарема — но не детям Повелителя. К тому же, сама махирад дала добро на пребывание старшего внука здесь.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, какие цели преследовала заботливая бабушка.

В её действиях читалась не просто любовь к внуку — а расчёт, тонкий, как паутина, и прочный, как сталь. Она знала: чтобы удержать власть, нужно вырастить нового властителя. И Одаш — отвергнутый отцом, лишённый этой ласки, но наделённый силой и умом — был идеальной фигурой на этой шахматной доске.

Нина и Анна укрылись в крытой беседке, спрятанной в тени раскидистых лиан. Сквозь ажурные прорези стен они наблюдали за старшим мензином — словно две хищницы, притаившиеся в засаде.

Одаш сидел на каменной скамье, погружённый в свои мысли. Его взгляд, тяжёлый и печальный, скользил по садовой дорожке, но не видел ни пышных цветов, ни играющих в траве птиц. В этой неподвижности читалась целая история — история отверженного наследника, человека, чьё сердце давно огрубело от одиночества.

Вскоре к нему приблизился младший брат. Магнеш присел рядом, заговорил — мягко, почти робко. Но Одаш не ответил. Он даже не повернул головы. В его молчании была не грубость, а нечто большее — непробиваемая стена, возведённая годами отчуждения.

На фоне старшего брата Магнеш выглядел… блекло. Не в смысле внешности — нет, он был хорош собой, юн и полон жизни. Но в нём не было той магнетической силы, того внутреннего огня, что горел в Одаше. Анна вновь задалась вопросом, который не давал ей покоя: Почему Повелитель так ненавидит старшего сына? Ведь он — живое отражение самого Джихиньяра.

Девушки гарема украдкой поглядывали на братьев. В Магнеше их привлекало прежде всего его положение — будущий наследник, баловень судьбы. Но Одаш… О нём шептались иначе. Его мужественная красота, суровая стать, сдержанная мощь притягивали взгляды. В нём была тайна — та, что заставляет сердца биться чаще.

Тишину сада разорвал звонкий голос Тамиши. Она приближалась к братьям в сопровождении служанок, несущих подносы с чашами охлаждающих напитков.

— Сегодня на диво жаркий день. Братья мои, не желаете ли выпить освежающего напитка? — её голос звенел, как хрустальный колокольчик.

Она обращалась к обоим, но взгляд её был прикован исключительно к Одашу. В нём читалось нечто большее, чем родственная забота — то ли восхищение, то ли затаённая мечта.

Одаш не ответил. Бросив на сестру короткий, недовольный взгляд, он поднялся. Движения его были резкими, почти раздражёнными. Он явно намеревался уйти.

Магнеш нахмурился. Ему было неприятно видеть, как старший брат вновь отстраняется, словно стена между ними становится всё выше.

Тамиша не сдавалась. Она бросилась вперёд, схватила Одаша за локоть обеими руками — отчаянно, почти отчаянно.

— Почему вы уходите, брат? Мы ведь так давно не виделись. Неужели вы не желаете пообщаться с сестрой? — в её голосе звучала мольба, почти обида.

Одаш лишь скосил на неё взгляд. Ни слова. Ни жеста. Лишь молчание — тяжёлое, неумолимое.

И тут раздался крик — резкий, властный, от которого вздрогнули все присутствующие:

— Тамиша!

Голос старшей наложницы разрезал воздух, как клинок. В нём звучала не просто строгость — предупреждение.

Бильшияр почти бежала — стремительная, разъярённая, словно вихрь, несущий с собой угрозу. За её спиной, едва поспевая, семенили девушки‑рабыни, их тени мельтешили, будто испуганные птицы.

Она остановилась перед дочерью и старшим мензином — резко, будто врезалась в невидимую стену. Взгляд её, острый и холодный, скользнул по рукам Тамиши, всё ещё сжимавшим локоть Одаша. В этом взгляде читалась не просто досада — жгучая, всепоглощающая ярость.

— Тамиша, немедленно отойди от него! — голос Бильшияр дрожал от едва сдерживаемого гнева, слова вырывались почти рычанием. Она обернулась к Одашу, и в её тоне зазвучала ледяная учтивость, пропитанная ядом: — Господин, этот сад — территория гарема. Вам не позволено находиться здесь.

Но прежде чем Одаш успел ответить, над садом разнёсся другой голос — твёрдый, как сталь, и холодный, как зимний рассвет.

— Бильшияр, мой внук имеет право находиться там, где пожелает. И не тебе указывать мензину его место. Ты — всего лишь рабыня моего сына. Одаш же — его наследник. Прояви уважение.

Махирад Садише стояла на ступеньках входа в гарем. Её фигура, прямая и величественная, казалась высеченной из камня. Руки покоились на набалдашнике трости, а взгляд — тяжёлый, немигающий — скользил по покрасневшему лицу старшей наложницы, усиливая её ярость.

— Махирад Садише… — начала Бильшияр, но её перебили.

— И если ты, — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась угроза, от которой даже листья на деревьях замерли, — вдруг решила вспомнить о правилах приличия, то научи для начала свою дочь, как именно она должна обращаться к своему брату. А уж потом изволь объяснить, что здесь забыл твой собственный сын?

Лицо Бильшияр покрылось белыми пятнами — словно мрамор, испещрённый трещинами гнева. Слова махирад не просто задели её — они пронзили, как кинжалы. Но что могла она противопоставить самой матери Повелителя? Ничего.

Резко развернувшись, она схватила дочь за руку — грубо, с такой силой, что Тамиша приглушённо охнула. Пальцы девушки разжались, освобождая локоть Одаша, и она едва удержалась на ногах.

— Прошу прощения, махирад, — склонилась Бильшияр, и в этом поклоне не было ни капли смирения — лишь вынужденная покорность.

— Ступай, Бильшияр, — махирад кивнула, и в её жесте читалось не милосердие, а снисходительное позволение. — И займись наконец дочерью.

Старшая наложница ещё раз поклонилась — коротко, резко — и поспешила прочь, волоча за собой упирающуюся Тамишу. Магнеш, не желая оставаться в эпицентре бури, тоже решил уйти. Он склонил голову в почтительном поклоне и направился к выходу.

Проходя мимо беседки, где укрывались Анна и Нина, он замедлил шаг. Его взгляд — пронзительный, задумчивый — остановился на Анне. В нём читалось нечто неуловимое: любопытство? Восхищение? Или просто мимолетный интерес?

— Вы что‑то хотели добавить, мензин? — голос махирад разрезал тишину, заставляя юношу вздрогнуть.

Магнеш оторвал взгляд от Анны, повернулся к бабушке. Его лицо вновь стало бесстрастным, почти детским.

— Нет, махирад. Я уже ухожу.

Садише кивнула — едва заметно, но с той непререкаемой уверенностью, что годами закалялась в дворцовых интригах. Её взгляд, мягкий лишь на первый взгляд, скользнул по молчаливому Одашу.

— Мой дорогой внук, не хотите ли составить компанию старой женщине за чашечкой чая? — голос махирад звучал ласково, но в нём таилась стальная воля, не терпящая возражений.