— Брат мой, я рад наконец познакомиться с тобой, — произнёс Магнеш с обезоруживающей улыбкой, в которой не было ни тени притворства.

В зале повисла тяжёлая пауза. Повелитель и его возлюбленная Бильшияр едва скрывали недовольство — в их взглядах читалось явное неодобрение столь сердечного обращения младшего сына к опальному наследнику. Даже махирад Садише не сумела удержать удивления — её тонкие брови дрогнули, а в глазах мелькнуло недоумение.

Но Анна заметила иное — то, что ускользнуло от большинства присутствующих. Пальцы Одаша, лежавшие на колене, судорожно сжались, превратившись в белые костяные узлы. В этом мимолетном жесте была вся его боль — немая, но пронзительная.

Она знала: ласковое отношение отца к Магнешу ранило Одаша глубже любого клинка. Старший мензин, наследник по праву рождения, был изгнан из сердца собственной семьи. Он годами жил вдали от дворца, лишённый отцовской любви, в то время как младший купался в заботе и внимании.

Анна видела эту боль — она тлела в глубине тёмных глаз Одаша, когда он наблюдал, как Повелитель с тёплой улыбкой похлопывает Магнеша по плечу, как ласково заводит с ним беседу, как светится гордостью при каждом слове младшего сына.

Сердце Анны сжалось. Ей отчаянно хотелось подойти, сказать хоть что‑то утешительное, но она знала — любое проявление сочувствия могло лишь усугубить положение Одаша. Она молча гадала: в чём же его вина? Чем заслужил он столь жестокое отвержение?

Махирад Садише едва заметно покачала головой. Поведение сына вызывало в ней раздражение, но выказывать недовольство перед всем двором она не могла — достоинство махирад не позволяло.

Музыка смолкла. Танцовщицы, словно разноцветные мотыльки, бесшумно покинули зал. Наступила очередь певицы — девушки с медным отливом волос. Анна слышала её репетиции и не могла не признать: голос наложницы был поистине прекрасен — чистый, глубокий, обволакивающий, словно шёлковая нить.

Вечер тек своим чередом. Анна, как и прочие служанки, наполняла кубки господ ароматным вином. Она как раз подносила Повелителю свежий графин, когда к главному евнуху, Табиху Алагу, торопливо приблизился слуга. Он зашептал что‑то на ухо евнуха, возбуждённо размахивая руками.

Табих Алаг выслушал, кивнул с серьёзным видом и направился прямиком к Повелителю. Анна замерла, держа графин на весу, пока Джихиньяр, выслушав евнуха, величественно склонил голову.

Табих подал знак. И тогда евнух у дверей, выпрямившись во весь рост, громогласно провозгласил:

— Послы из подвластного Вакхалии Иррильского королевства!

Анна не поверила собственным ушам. Время словно замерло, растянувшись в бесконечную, мучительную секунду. Она застыла, сжимая в руках графин так, что костяшки пальцев побелели, а глаза — широко распахнутые, полные невысказанного ужаса — следили за тем, как в зал вступают чужеземцы.

Четверо вакхалийцев — высокие, суровые, в тёмных одеяниях, украшенных серебряными рунами. За ними — двое, чья внешность не оставляла сомнений: иррильцы. Их черты — резкие, благородные, с характерным изгибом бровей и миндалевидным разрезом глаз — выдавали происхождение.

Один из иррильцев обвел взглядом зал. Анна невольно отступила назад, прячась за чужой спиной. Девушка узнала его. Лицо всплыло в памяти, но имя ускользало, растворялось, как дым. Внутри вспыхнула застарелая боль — не тупая, притерпевшаяся, а острая, обжигающая, будто рану вновь разворошили ржавым клинком. Она безмолвно взмолилась всем известным богам: «Пусть не узнают. Пусть пройдут мимо…»

Послы выстроились перед троном Повелителя и одновременно опустились на одно колено — движение отточенное, почти ритуальное. Один заговорил на вакхалийском — голос звучал низко, размеренно, словно удары молота по наковальне. Второй тут же перевёл:

— Мы приветствуем великого Джихиньяра, Повелителя солнечной Аркахаллы, и от имени своего вождя Аджерхана благодарим за оказанную честь.

Джихиньяр едва заметно кивнул — не тепло, не холодно, а так, как подобает владыке, принимающему дань уважения. Послы продолжили. Их речи лились рекой — славословия, изысканные метафоры, восхваляющие мудрость Повелителя и величие его земель. Но Анна едва слушала. Её взгляд скользил по лицам чужеземцев, пытаясь угадать: узнали?

Наконец, переходя к сути, послы поведали историю своего странствия. После завоевания новых земель вождём Аджерханом они искали пути для укрепления союзов. Их путь лежал к далёкому княжеству, где правил названный брат Аджерхана, но судьба распорядилась иначе: шторм разбил корабль, и они были вынуждены искать убежища в порту Калаханы. Теперь, склонив головы, они молили о помощи — и клятвенно заверяли в вечной дружбе.

Джихиньяр выслушал, не дрогнув лицом. Его ответ был кратким, но весомым: он даровал разрешение на ремонт корабля и принял дары — изящные шкатулки, перевитые шёлковыми лентами, и сосуды с благовониями, чей аромат тут же поплыл по залу, смешиваясь с запахом воска и вина.

Когда послы уже собирались отступить, один из них, чуть задержавшись, добавил:

— Наш вождь Аджерхан будет рад видеть вас на свадьбе своей старшей дочери и принца Сорина Дамира Сойрэна…

Эти слова повисли в воздухе, словно невидимая сеть. Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Дамир Сойрэн… Имя ударило в сознание, пробуждая воспоминания, которые она так старалась похоронить. Она опустила взгляд, пряча дрожь в пальцах, и медленно, почти незаметно, отступила в тень.

Анна не слышала больше ни слова. Мир вокруг растворился в гулком шуме, будто её погрузили под толщу воды. В глазах — кромешная тьма, в ушах — набат, от которого дрожали кости.

Графин выскользнул из ослабевших пальцев. Звон разбитого стекла — резкий, как крик — разорвал гул в её голове. Алая жидкость растеклась по полу, пропитывая подол платья, словно кровь, которую уже не остановить.

Воспоминания вспыхнули, будто подожжённая смола. Они хлынули потоком — беспощадные, яркие, выжигающие душу.

Анна задыхалась. Окружающий мир превратился в размытое пятно: окрики наложниц, чьи‑то руки, пытающиеся её удержать, — всё это тонуло в рёве бури, бушевавшей внутри. Она рванулась вперёд, на ощупь, слепо, словно слепец, потерявший путь. Потом — бег. Бездумно, отчаянно, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Лишь прохлада ночного воздуха остановила её.

Она рухнула на колени посреди пыльной дороги. Камни впивались в кожу, но боль была ничтожна перед тем, что разрывало грудь. Горькие рыдания душили её, вырывались хрипом, ломаным стоном. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто‑то сжимал горло невидимой рукой.

Трясущимися пальцами она сорвала покров, вуаль — всё, что мешало дышать, видеть, чувствовать. Слезы смешивались с пылью, оставляя на щеках грязные разводы. Она плакала — отчаянно, до изнеможения, пока слёзы не иссякли, оставив лишь сухую, выжженную пустоту.

А перед глазами — снова и снова — мелькают картины прошлого…

Безжизненные тела родителей и брата…

Занесённый над отцом меч, блеск стали в последний миг его жизни…

Самодовольное лицо Аджерхана — его руки, липкие, грязные, рвущие её достоинство в клочья…

По телу прошла судорога. Ей показалось, будто его пальцы снова скользят по коже, оставляя следы грязи и боли. К горлу подкатила тошнота, едкая, как желчь.

И ещё — Дамир…

Её Дамир. Тот, кто когда‑то шептал слова любви, смотрел с обожанием, обещал защиту. А потом — отвернулся. Его взгляд, полный холодного безразличия, прожигал её, как раскалённое железо.

«Он женится на дочери моего врага…»

Мысли кружились, сплетаясь в клубок ярости и боли. В груди разгоралось пламя — не обжигающее, а очищающее, превращающее страдания в сталь.

— Я отомщу… — прошептала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я обязательно отомщу…

Слова лились сами, словно клятва, высеченная на камне её души:

— Когда‑нибудь я вернусь. Заставлю их всех умыться собственной кровью. И если для этого мне придётся покорить половину мира — я сделаю это. Мама, папа… Я обещаю вам. Они умрут!