Двери распахнулись, и в зал вступил он.
Высокий, статный, в одеяниях из драгоценного шёлка, переливающегося подобно речной глади под солнцем. На угольно‑чёрных волосах покоилась золотая диадема, отливающая в свете факелов расплавленным солнцем.
Повелителю было сорок три, но годы лишь отшлифовали его красоту, не тронув молодости. В нём читалась сила — не буйная, а сдержанная, как у скалы, веками противостоящей волнам. Тёмные глаза — точная копия материнских, чёрные волосы, ещё не тронутые сединой, и аккуратно подстриженная борода того же насыщенного оттенка.
Он стал отцом в двадцать два. Теперь его старшему мензину исполнился двадцать один, младшему — восемнадцать, а дочери — четырнадцать.
Джихиньяр приблизился к матери. Движения его были плавны, но в них ощущалась скрытая мощь. Он обнял Садише, прижался щекой к её щеке, затем расцеловал с почти детской нежностью.
— Я приветствую тебя, мама. Да хранит тебя сила Рохана, — его голос звучал тепло, но в нём угадывалась сталь правителя.
Садише улыбнулась — не показной улыбкой, а той редкой, искренней, что появлялась лишь в присутствии сына.
— Мой дорогой сын, ты становишься всё краше. Моё материнское сердце радуется, глядя на тебя.
Повелитель помог матери занять её место, затем обернулся. Его взгляд, полный тепла и обожания, устремился к Бильшияр. Старшая наложница едва заметно выпрямилась, в глазах её вспыхнул триумф. Джихиньяр опустился на трон, и в этот миг Садише едва уловимо кивнула Нине.
Музыка взметнулась, заполнив зал переливами мелодий, словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Праздник начался — хотя главный герой торжества ещё не появился.
Наложницы, среди которых была и Анна, скользнули вперёд, неся блюда с яствами и кубки с ароматными напитками. Повелитель беседовал с матерью, а Бильшияр, сохраняя на лице маску учтивого внимания, то и дело бросала взгляды на Джихиньяра. В каждом её движении читалось нескрываемое желание оказаться в центре его внимания, а не играть роль вежливой слушательницы.
Анна, заворожённая игрой света на чертах Повелителя и мягкой улыбкой Садише, не заметила, как в зал ворвалась девушка.
Русоволосая, в голубом платье, столь откровенном, что оно скорее обнажало, чем скрывало. Фигура её ещё не оформилась — угловатая, подростковая, с неловкими линиями, выдававшими юность. Лицо напоминало мать, но красотой не блистало: черты были правильными, но лишёнными той магнетической притягательности, что присуща истинным владычицам.
Не обращая внимания на ледяной взгляд махирад, девушка ринулась к Повелителю. Смех её, звонкий и беспечный, разорвал торжественную атмосферу. Она бросилась на шею Джихиньяру, обхватив его руками, словно не было здесь ни трона, ни придворных, ни правил.
— Отец! — звонкий возглас разорвал сдержанную торжественность зала.
Джихиньяр рассмеялся — искренне, по‑детски радостно.
Так Анна впервые увидела дочь Повелителя и Бильшияр — Тамишу.
Старшая наложница наблюдала за ребёнком с мягкой улыбкой, но стоило её взгляду пересечься с ледяным взором махирад, как улыбка растаяла, словно роса под утренним солнцем.
— Тамиша, своим поведением ты позоришь всю нашу семью и мать, которая не дала тебе должного воспитания, — голос Садише прозвучал холодно, чётко, будто лезвие, рассекающее воздух.
Девушка разомкнула объятия, отстранилась. В её глазах вспыхнул недетский вызов, но она лишь поджала губы — точь‑в‑точь как недавно сама Садише — и, не проронив ни слова, отошла от отца. Плавно опустилась рядом с матерью, словно пыталась укрыться в её тени.
— Не нужно ругать её, мама, — Повелитель мягко, но твёрдо вступился за дочь. — Нет ничего плохого в том, что девочка так сильно любит своего отца.
Садише лишь метнула в сына взгляд — многозначительный, полный невысказанного упрёка. Затем, чуть склонив голову, обратила взор на Бильшияр.
— Где бродит твой сын, Бильшияр? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Неужели возвращение старшего брата не стоит его внимания?
Джихиньяр нахмурил брови. В его глазах мелькнуло раздражение — он явно не одобрял тона матери, но перечить ей не смел. Возвращение Одаша в столицу было её идеей, её волей, и Повелитель, как ни пытался, не смог этому воспротивиться.
— Мензин Одаш Баладжар! — громогласно возвестил евнух.
И в зал вступил он.
Мензин Одаш…
Он был живой копией отца — такой же высокий, широкоплечий, с благородной статью, будто высеченной из цельного камня. Тёмные волосы коротко подстрижены, открывая чёткий овал лица. Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами. Квадратный подбородок, упрямый, почти дерзкий, не терял своей выразительности даже под лёгкой щетиной.
Одаш был красив — по‑мужски, резко, без намёка на изнеженность. И потому неудивительно, что Тамиша смотрела на брата с восторгом, от которого её глаза сияли, как звёзды в полнолуние.
Но Анна, наблюдавшая за этой сценой, невольно содрогнулась. В этом взгляде было что‑то большее, чем простая сестринская любовь — нечто тревожное, запретное, скрытое под маской невинного восхищения.
Анна подметила то, что резануло взгляд своей откровенной неестественностью: Тамиша оказалась едва ли не единственной, кто искренне обрадовался появлению старшего сына Повелителя. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг, словно приход Одаша озарил её мир новым светом.
Садише выказала хотя бы тень участия — её лицо на миг смягчилось, но это была вежливость, отточенная годами правления, а не тепло родственной привязанности.
А Бильшияр… О, её реакция была красноречивее любых слов. Лицо исказилось так, словно она разом проглотила дюжину лимонов — каждая черта скривилась в нескрываемой неприязни.
Но хуже всего было то, как повёл себя сам Повелитель. Джихиньяр попросту проигнорировал появление сына. Даже когда мензин Одаш приблизился и склонился в почтительном приветственном поклоне, Повелитель не удостоил его даже мимолетного взгляда. Будто перед ним стоял не родной сын, а пустое место.
Тишина, повисшая в зале, стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей, полной невысказанных упрёков и затаённой боли.
И тогда поднялась Садише. Её движение было плавным, но исполненным внутренней силы. Она расправила плечи, на лице расцвела тёплая, почти материнская улыбка, и она развела руки для объятий.
— Мой дорогой внук, как же я рада видеть тебя в этих стенах! — голос махирад звучал искренне, с той редкой нежностью, которую она позволяла себе лишь в кругу семьи.
Одаш поднял глаза — в них светилась робкая надежда, обращённая к отцу, который по‑прежнему оставался безучастным. Но он сдержался, выпрямился и ответил с мягкой учтивостью:
— Светлейшая Садише, вы всё так же молоды и красивы. — Он шагнул вперёд и обнял бабушку, на миг прижав её к себе с почти детской доверчивостью.
Садише усадила внука рядом с собой, и по едва заметному взмаху её руки музыка вновь наполнила зал — на этот раз громче, торжественнее. Двенадцать девушек, словно стайка разноцветных птиц, вышли вперёд и начали танец. Их наряды пылали всеми оттенками радуги, а лица скрывали лёгкие вуали, придавая движениям загадочность и изящество.
Сквозь полупрозрачную ткань Анна наблюдала за происходящим, чувствуя, как сердце сжимается от невысказанного сочувствия к Одашу. Она приблизилась к старшему мензину и с поклоном подала ему бокал с вином — лёгкий, почти невесомый жест, но в нём было больше тепла, чем во всём этом показном торжестве.
Всё шло размеренно, почти благостно, пока вновь не раздался громкий голос евнуха:
— Мензин Магнеш Баладжар!
И зал словно взорвался вихрем энергии.
Магнеш ворвался, как весенний ветер — стремительный, неудержимый, с глазами, горящими любопытством и азартом. Он склонился перед Повелителем, обменявшись с ним парой коротких фраз, затем почтительно приветствовал бабушку и лишь после — мать, будто соблюдая некий внутренний порядок приоритетов.
Заняв место между родителями, он наконец обратил взор на старшего брата. В его взгляде читалось нечто неуловимое — смесь любопытства, вызова и едва уловимой настороженности.
