Посыпались щебень и песок. Под тем местом, где раньше была перемычка, открылась щель, узкая, но пролезть можно.

Убрал Корень и нырнул в щель. Тут же пришлось протискиваться плечами, раздирая рубаху о камень. Я оттолкнулся ногами и выкатился наружу, прямо в пыль и на свет. Позади ещё какое-то время сыпалось и оседало.

Я лежал на спине посреди улицы, глядя в высокое голубое небо с редкими облаками.

Выбрался…

Когда наконец сел и оглянулся на башню, пролома уже не было, потому что на его месте громоздилась куча камней, из-под которой торчало всё, что осталось от Глота: кости, клочья и обглоданные добела рёбра. Задние ноги уцелели, хотя бока с плечами превратились в лохмотья. Земля вокруг была истоптана следами, крупными и помельче. Кто-то пировал здесь не один день.

Отряхнулся и пошёл искать воду. Очень хотелось хотя бы умыть лицо и руки. Было такое ощущение, что вонь от туши намертво въелась в меня. Через две улицы попался двор с каменным корытом у стены, куда с уцелевшей половины крыши стекала дождевая вода. Она была мутная, зеленоватая, с листьями и дохлыми насекомыми.

Пить всё-таки хотелось, вот только привычка оказалась сильнее, поэтому я проверил, откуда шёл сток, раздвинул листья и принялся искать плёнку со следами вокруг корыта… Обычная дождевая вода, просто застоявшаяся. Зачерпнул немного, понюхал и только после этого отхлебнул.

Вода отдавала тиной и железом, и всё же вкуснее её я, кажется, ничего в жизни не пил. Сделал ещё несколько глотков.

Потом отмыл руки, долго, с силой, сдирая засохшую кровь Краста и слизь Глота. Потом умыл лицо, и холодная вода так его обожгла, что я сразу почувствовал себя живее.

Наклонился плеснуть ещё раз и замер. Из мутной воды на меня смотрело лицо. Моё, наверное. Толком не разглядеть: грязь, листья, рябь. Зато глаза я разглядел хорошо. Они были белыми и мутными, сплошь затянутыми молочной плёнкой, без зрачков и радужки.

Отшатнулся так резко, что запнулся о камень и чуть не сел на землю. Постоял, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Но я же вижу… этот двор, стену, корыто, листья в воде, небо над головой. Будь у меня бельма, я бы ничего этого не различал.

Наклонился снова, медленно, будто отражение могло на меня кинуться. Белые. Помахал рукой перед лицом: вижу каждый палец и каждую чёрную вену на нём. Зрение на месте, просто глаза выглядят так, словно их нет.

Выпрямился и долго стоял над корытом, не решаясь заглянуть туда ещё раз.

Чёрные вены, белые глаза и воронка под Источником, которую никак не остановить. Вот и расплата за жизнь и всё, что я получил. Сел на край корыта спиной к воде, чтобы не видеть отражения, и заставил себя думать о другом.

Сколько же прошло? Больше одного дня точно, а там два, три, кто знает. Одр ушёл к ребятам с картой в то самое утро, когда я залез в башню. Если он дошёл и они сделали, как я велел, то снялись в тот же день. Так или иначе, они уже далеко.

Догоню ли?

Карту я помнил, не всю, конечно, но главное вроде бы да: площадь, пунктирные линии маршрутов и двойной круг у самого края Руин. Пойду по сектантским тропам и выйду туда же, куда и они.

Ну допустим, догоню. А дальше?

Выйти к ним вот таким, с чёрными жилами и белыми глазами? Я представил, какое лицо будет у Тавра… Они видели сектантов и знают, что те делают с людьми. Если к ним из темноты выйдет кто-то с глазами покойника, они сначала ударят, а разбираться станут потом. И правильно сделают. Но и сидеть здесь, пока это само пройдёт, я не мог. А если не пройдёт? Торчать одному в Руинах, пока меня не найдёт очередная Тварь? Нет уж. Сначала найти их, а там видно будет.

Первым делом пошёл к каморке. Дорогу я помнил: от башни на площадь, с площади на запад, мимо той стены, за которой мы прятались. Шёл быстро, почти бегом, и сам удивлялся, как легко идётся. Ноги несли сами, дыхание не сбивалось, и Руины, которые несколько дней назад казались мне бесконечными, проплывали мимо, как деревья вдоль дороги, когда едешь на телеге.

Дверь каморки стояла открытой. Камни, которыми её закладывали изнутри, лежали снаружи кучкой. Внутри было пусто. Постоял на пороге, пока глаза привыкали к полумраку. Холодное кострище в углу, обрывки ткани, которыми перевязывали Вариса.

Ушли… Я сам им это велел и знал, что так и будет, а всё равно внутри стало пусто, как бывает, когда возвращаешься домой, а там никого.

Уже собрался уходить, но зацепился взглядом за косяк. Там ножом, неглубоко, но чётко, был вырезан наш знак, и он указывал на север.

Пальцы сами потянулись к нему. От груди к горлу поднималось что-то тёплое. Не Источник и не Дуга, и уж точно не воронка. То самое, что Пустота в последнее время так любила у меня отбирать. Когда они уходили, они оставили мне знак, чтобы я смог их найти.

— Иду, — сказал вслух, хотя слушать было некому.

Дальше я побежал. Основная колонна ушла к Переходу, Краст гнил в литейном дворе, а других сектантов на пути мне не попадалось. Это ещё не значило, что Руины совсем опустели, но дороги они больше не держали.

Звери были, я чувствовал их издалека — мелких и покрупнее, но ни одного хотя бы близко похожего на Глота или Плакальщика. Когда кто-нибудь оказывался слишком близко к дороге, я просто делал крюк.

Один раз всё-таки пришлось остановиться. На широкой улице, за рухнувшей аркой, копошилась стая каких-то Тварей. Они рвали что-то у стены, огрызались друг на друга, и меня пока не видели. Обходить их пришлось бы через два квартала, и я уже развернулся, когда заметил, что одна подняла морду и принюхивается в мою сторону. Замер. Она постояла, потом чихнула, фыркнула и снова сунула морду в свою добычу. Ветер, видно, дул от них. Ушёл тихо, по краю, и только за следующим поворотом снова перешёл на бег.

На одной из улиц дорогу перегородил провал: мостовая ушла вниз, и между краями зияла щель шагов в шесть, а внизу, в темноте, журчала вода. Знак на той стороне стоял на стене, прямо напротив. Ребята, видно, обходили, а обход мог занять пол-утра. Раньше я бы тоже пошёл в обход и не стал бы даже примериваться.

Отошёл на десяток шагов, разбежался и на последнем шаге толкнулся левой, пустив в стопу Корень на одно короткое мгновение, как учил всех на тренировках, для рывка, а не для опоры. Нити в стопе отозвались разом, и меня швырнуло вперёд так, что я перелетел провал с запасом в два шага и едва не впечатался в стену с тем самым знаком. Приземлился на обе ноги, пробежал ещё немного по инерции и остановился, глядя назад, на щель.

— Ничего себе… — вышло из меня. — Вот это изменения.

Заглянул в Источник. Корень потратил немного, гораздо меньше, чем дал прыжок, но воронка всё равно успела забрать свою каплю. Она кормилась даже тогда, когда силу тратил я сам.

Позволил себе небольшую ухмылку и продолжил бег. Знаки попадались на каждом повороте, где на стене, где на камне, а один раз на обломке колонны. В голове я уже всё просчитал. Даже если я был без сознания три дня, они должны были нести Вариса. Значит, пойдут медленно, и я должен их нагнать, если буду держать такой же темп и не отдыхать.

Солнце перевалило за полдень и покатилось вниз, а я всё бежал. Где-то после полудня поймал себя на том, что опять разглядываю руки. Вены всё ещё были тёмными, но уже не такими, как утром, будто чернила развели водой. У кончиков пальцев они почти слились с кожей, и только ближе к локтям чернота оставалась густой.

Проходит. Медленно, но проходит.

К вечеру чернота сползла до запястий, и руки стали почти как раньше, разве что если присмотреться, под кожей виднелась тёмная сеточка. А я присматривался каждую сотню шагов и ничего не мог с собой поделать.

Когда начало смеркаться, наткнулся на лужу в выбоине между плитами мостовой. Остановился, присел рядом на корточки и долго не решался заглянуть. Потом всё-таки наклонился.

Вода была почти чёрная, в ней отражалось темнеющее небо, и лица я не разглядел, один только силуэт. Но глаза были тёмные. Никакой молочной плёнки, два тёмных пятна, как у всех людей.