— Ты бы помолчал, — не поворачивая головы, отозвался Вышата. — У него нюх на такие шутки. Волкодлачья гвардия, а язык у тебя, как у торговки на Подоле.

— Зато честный, — ухмыльнулся Краснобай.

Горивой, самый молчаливый из троих, только вздохнул и одёрнул на себе алую перевязь:

— Стоим ровно. Улыбаемся. Молчим. Приказ Верховных ведьм был отдан таким тоном, что лучше выполнить его, пока они сегодня добрые. Завтра они опять станут вечно выискивающими недостатки правительницами.

Великий князь Александр окинул встречающих именно тем взглядом, каким полководец осматривает выстроенный перед ним полк — не зло, но требовательно, проверяя, все ли на своих местах. Парчовая шуба нараспашку, седина в волосах, а глаза — светлые, льдистые, и в них ни малейшей усталости после многочасового перелёта. Он сошёл на бетон, будто ступил на землю собственного двора, и первое, что сделал, — глубоко вдохнул.

— Вот она, — сказал Великий князь тихо, но так, что услышали все вокруг. — Киевская земля. Двадцать лет здесь не был… — он повёл плечами, будто сбрасывая с них годы, — и, кажется, она меня помнит.

— Помнит, ваша светлость, — я шагнул вперёд и склонил голову ровно настолько, чтобы это не выглядело ни дерзостью, ни раболепием. — Как и Светлоград. Вас там ждут с той самой минуты, как пришла весть о вашем приезде.

Великий князь прищурился. Обошёл меня кругом — неторопливо, как обходят хорошего коня перед покупкой.

— Ну здравствуй, — произнёс он наконец — он запнулся, подыскивая слово, и выбрал самое неожиданное: — сын.

За моей спиной кто-то из волкодлаков подавил смешок. Я готов был поспорить, что это Краснобай.

— Прошу попробовать меда, ваша светлость.

— Хм. — Александр оглядел меня ещё раз, потом перевёл взгляд на трёх гвардейцев в форме Светлогорска. — И это твоя… охрана?

— Мои друзья, — ответил я. — Охрана — тоже, но это не главное.

— Хороший ответ, — Великий князь чуть дрогнул уголком губ, и я понял, что это, пожалуй, максимум одобрения, на который можно было рассчитывать при первой встрече. — Значит, моя дочь не ошиблась. Она всегда выбирала… — он махнул рукой, — … достоинство и надежность превыше чем имеющийся титул.

Императорская семья подошла к нам и император с удовольствием отпил мед.

— Дозвольте представиться, ваше Ведичество, — выступил вперёд Горивой. — Командиры гвардии Светлогорска. Краснобай, Вышата, Горивой. Приставлены Верховными ведьмами к его Величеству на время пребывания высоких гостей.

Император соизволил кивнуть.

— Верховных ведьм я знаю дольше, чем ты живёшь, сынок, — сказал он. — Если они мне кого-то приставили — значит, они им доверяют полностью.

Краснобай просиял так, что, казалось, засветилась и вышивка на его мундире. Вышата едва заметно толкнул его локтем. Горивой остался невозмутим — как и подобает тому, кто целую жизнь носит форму.

Следом за императором спускались императорские родственники — дамы в дорожных платьях, придерживающие подолы на ветру; юные княжичи, оглядывающиеся по сторонам с откровенным любопытством; старый дядька-воспитатель, который пытался призвать их к порядку и терпел сокрушительное поражение.

Второй лайнер распахнул свои двери, и по трапу, не спеша, важно, будто он сходил не с борта самолёта, а с церковного амвона, двинулся мой крестный — князь Владислав Волконский. Высокий, прямой, с той особой посадкой головы, которая выдаёт человека, никогда ни перед кем не склонявшегося ниже положенного этикетом.

— Крёстник! — я не удержался и пошёл ему навстречу.

Волконский сжал меня в объятиях так, что хрустнули рёбра, и раскатился низким смехом:

— Возмужал. Глаза только вот… — он помолчал. — … такие же. Как у матери. Это хорошо.

— Я боялся, вы не приедете, — признался я. — У вас же в Новгороде, я слышал, возникли какие-то проблемы.

— Проблемы подождут, — отрезал Волконский.

А вот за его спиной, не торопясь, бок о бок, спускались мои дед и бабушка.

Князь Михайло Васильевич Оболенский-Белый шёл тяжело, опираясь на резной посох, но спину держал так, что любой молодой позавидовал бы. Княгиня Арина Родионовна ступала рядом — маленькая, сухонькая, в тёмном платке, и глаза её уже искали меня в толпе, как искали всегда, сколько я себя помню.

— Внучек! — голос бабушки перекрыл и клаксоны, и трубы, и гомон. — Внучек, иди сюда, дай посмотреть на тебя!

Я подбежал, сгрёб её в объятия — она пахла мятой, ладаном и чем-то ещё, давно забытым, домашним, из детства.

— Ох, — выдохнула она, ощупывая мои плечи, — руки-то… как у деда в молодости. Михайло, ты глянь, — обернулась она к мужу, — вылитый ты. Только быстрее.

— Не причитай, Арина, — проворчал дед, но проворчал так, что все услышали: он доволен. — Ну, что стоишь, как чужой? Обними деда.

Он прижал меня одной рукой — крепко, как умеют только старики, знающие цену каждому объятию.

Договорить им не дали — нашу родню, как всегда, снесло потоком.

— Сергей! — целая ватага кузенов и кузин сбежала с трапа третьего лайнера и обрушилась на меня, как весенний разлив. — Сережа, ты чего такой важный? Ты чего в этом своём Светлограде совсем одичал?

Великая княжна Елена сошла на бетон легко, будто земля сама её вынесла, — и первое, что она сделала, огляделась: не по сторонам, не на лайнеры, не на кортеж, а нашла глазами меня.

Ветер подхватил подол её ослепительно белого свадебного платья. Александр, уже стоявший внизу, обернулся, посмотрел на дочь, потом на меня — и впервые за всё это время усмехнулся по-настоящему, широко.

— Ну, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь, — вот теперь я всё понял.

Елена шла ко мне через эту какофонию клаксонов, перекличек и бабушкиных причитаний, и рядом с ней волкодлаки в алых перевязях, и императорские родственники, и даже мой крестный, и сам Великий князь — все как-то отступили на второй план.

— Долго же ты летела, — сказал я, когда она остановилась передо мной.

— Долго же ты ждал, — ответила она.

— Стоило того.

Бабушка Арина Родионовна вытерла глаза уголком платка — на всякий случай, делая вид, что это от ветра. Дед стукнул посохом. Крестный Волконский оглядел всё это, крякнул и, кажется, остался доволен. А где-то в глубине аэродрома, над бетоном, поднималась пыль, ленты на крышах кортежа рвались вверх, я крепко поцеловал невесту и указал рукой на авто:

— Светлоград ждет нас, поспешим!

Дорога от аэродрома до города заняла меньше часа — и всё это время кортеж шёл под непрерывный звук клаксонов. Ленты, закрепленные к кузовам авто, вытянулись в струну, и казалось, что весь наш поезд — не машины с мотором, а древние сани, летящие по невидимому снегу.

Светлоград показался издалека. Сначала показалась дымка — тонкая, золотистая, будто кто-то растянул над лесом полог из меда и паутины. Потом выступили башни: четыре белые, с шатрами, крытыми осиновым лемехом, и пятая — самая высокая — чёрная, с золотым шпилем, на котором, даже в безветрие, всегда вращалось колесо с семью спицами.

Свадебный поезд мимо города направился к лесу. Удивленная невеста тронула отца за рукав:

— Странно, куда это мы направляемся?

Ее отец хмыкнул:

— У твоего жениха спросить бы, да он в переди идущем авто сидит.

Водитель повернулся и просветил:

— Ваша светлость, обряд бракосочетания по обычаю Светлограда проходит в священной роще. Вот туда мы сейчас и направляемся.

Грунтовая дорога, по которой двигался кортеж, незаметно сменилась тропой.

Все пошли гуськом — жрец впереди с посохом, за ним молодожёны, за ними гости и ведьмочки, замыкали шествие гвардейцы с алой перевязью. Тропа была мягкая, устланная хвоей, и каждый шаг по ней звучал глуше, чем предыдущий.

И лес менялся.

Сначала это были обычные берёзы и осины, шумные, светлые, с подлеском, в котором перекликались дрозды. Потом пошли ели — выше, темнее, и между ними уже лежал не свет, а тень. А потом поднялись дубы. Первые — в два обхвата, потом в три, потом такие, что и в шесть не сойдёшься. Ветви их нависали низко и хлестали по плечам и лицам, и скоро все шли уже с поднятыми руками, отводя их в стороны.