— Осторожнее, ваша светлость, — бросил я через плечо Великому князю, когда ветка чуть не рассекла ему щёку.

— Ничего, — буркнул Александр, отводя ветвь ладонью. — В моём полку молодые офицеры по ночам в бурелом ходили. Хоть тут вспомню, чего стою.

— Держи направо, ваша светлость, — обернулся Радомир, не сбавляя шага. — Тут корень, а за ним — яма. Многие на этом месте спотыкаются, а место не любит, когда по нему спотыкаются.

— А что оно делает, когда по нему спотыкаются? — весело спросил один из кузенов.

— Ничего, — ответил жрец совершенно спокойно. — Просто запоминает. А потом — вспоминает.

Кузен замолчал и стал смотреть под ноги.

Где-то на середине пути лес разом перестал быть лесом и стал чем-то вроде храма: деревья встали по сторонам так ровно, будто их кто-то расставил по чертежу. Кора у них была покрыта бурыми наростами, похожими на вырезанные лица, и кузины принялись шептаться и показывать на них пальцами.

— Тише вы, — шикнула бабушка Арина. — Не тычьте. Не в музее.

— А что это, бабушка?

— А то, — отрезала она, — чего тебе знать не надобно до замужества.

Волконский шёл рядом со мной и всё поглядывал на Елену — не на лес, не на дерево, до которого мы ещё не дошли, а именно на невесту.

— Не бо́ится, — сказал он наконец.

— Чего?

— Всего этого. Другая бы на её месте уже три раза в обморок упала. Платье белое, лес чёрный, а она идёт ровно, будто по Невскому.

— Она не боится, — ответил я. — Она ждала этого дольше, чем я.

— Это я и говорю, — усмехнулся крестный. — Повезло тебе, Серёжа. Повезло, как редко кому.

Тропа закончилась внезапно — прямо на свету.

Поляна открылась, как комната, в которую неожиданно отворили дверь. Она была ровная, круглая, поросшая короткой травой, и над ней стояло такое небо, какого не бывает в городе: глубокое, синее, с редкими уже звёздами по краям.

А посередине стоял Дуб.

Он раскинулся так широко, что тень его покрыла бы половину рыночной площади Светлограда. Ствол — чёрно-бурый, витой, с глубокими морщинами коры — поднимался вверх и там распадался на ветви, простёршиеся вширь, как крылья. Ни одно дерево не росло рядом с ним: корни его разошлись под землёй на десятки саженей в каждую сторону и забирали всю воду, так что трава вокруг была сухая, редкая, будто на песке. Он стоял один — и, кажется, был этому рад.

— Три тысячи лет, — тихо сказал Радомир, и в его голосе не было ни капли привычности. — Иные летописи говорят — больше. Иные — меньше. Но ни одна не говорит, что он был посажен человеком.

На нижних ветвях висели венки — плетёные из дубовых листьев, из ромашки, из полыни, — старые, уже побуревшие, и совсем свежие, ещё пахнущие. Между венками качались бусы из крупных желудей, нанизанных на кожаный шнур, и на каждом желуде было что-то процарапано так мелко, что не разберёшь издали.

У подножия, с южной стороны, на каменных пнях — грубо обтёсанных, поставленных, судя по цвету, столетия назад — стояли изваяния. Три.

Перун — высокий, с усами и слитой в одну волнистую прядь бородой, в руке низведённое к земле копьё, на поясе — топорик. Дерево, из которого он вырезан, потемнело от времени и мха, но глаза, вырезанные глубоко, смотрели из этой темноты, как живые.

Сварог — приземистый, широкий, с молотом на коленях и клещами, поднятыми как бы в жесте труда. У его ног кто-то положил кусок бурого железа и рядом — венок из ржи.

Велес — самый старый на вид, с рогами, вырезанными из того же ствола, и с чашей, в которой стояла вода. У его подножия лежали крошки хлеба, монеты, клочок ткани.

— Три бога, — сказал я тихо, для гостей, которые подтягивались на поляну и останавливались, не зная, куда себя девать. — Перун — воинская сила, клятва, гроза. Сварог — ремесло, кузня, всякая работа руками. Велес — скот, достаток, слово, всякий счёт и всякая торговля. Здесь издавна кладут им малым — кто что может: хлеб, железо, монету.

— А зачем здесь воинская сила, если это свадьба? — спросил кузен.

— Затем, — ответил Радомир, не оборачиваясь, — что брак — это тоже клятва. А клятвы у нас приносят не в конторе.

Гости стали расходиться по краю поляны, ведьмочки — зажигать по кругу небольшие плошки с маслом, и вскоре поляну обняло кольцо жёлтого света, а в середине её осталась только чёрная тень Дуба.

Радомир встал между Ду́бом и изваяниями, лицом к нам. Веденея — подле него, чуть сбоку, и остальные Верховные ведьмы — по обе руки от них, полукругом.

Он поднял посох, и поляна замолчала.

— Встаньте рядом, — сказал он просто. — Близко, как будете стоять всю жизнь.

Мы с Еленой стали рядом, лицом к Дубу. Я чувствовал её локоть у своего и слышал, как шёлк платья шелестит по сухой траве.

— Ты, ведьмак, — Радомир посмотрел на меня. — Кто ты?

— Сын своей земли, — ответил я, как учили. — И её слуга.

— Ты, княжна. Кто ты?

— Дочь своего народа, — ответила Елена. — И его слуга.

— Клянись, — сказал жрец, — что не оставишь, не обманешь, не продашь, не сбежишь — ни в светлую пору, ни в чёрную, ни в голод, ни в богатство.

— Клянусь, — сказал я.

— Клянусь, — сказала Елена.

Веденея шагнула вперёд и подняла над нашими головами венок из дубовых листьев, перевитый красной ниткой.

— Боги слышат, — сказала она. — Чуры видят. Берегини места помнят. Кто-нибудь против?

Поляна молчала. Только где-то за лесом ухнул не то филин, не то что-то похуже, и Краснобай у меня за спиной тихонько шепнул:

— Слышал? Вот так всегда: никто не против, а как ухать — так обязательно.

— Тс-с, — оборвал его Горивой.

И мы пошли.

Первый круг Радомир повёл нас сам, ступая медленно и высоко поднимая посох на каждом шаге, и пел на голосом древнем, в котором слов я не понимал, но понимал смысл. Остальные ведьмы подхватили — низко, густо, так, что звук шёл, кажется, из-под земли.

— Первый круг — о теле, — сказал Радомир, когда мы вернулись к началу. — О хлебе, о доме, о том, чтобы было чем жить.

Второй круг шёл тише. Ведьмы пели едва слышно, и на поляну из лесу стали сходиться огни — маленькие, дрожащие, будто светляки, — и стояли по краю, не приближаясь.

— Второй круг — о душе, — сказал жрец. — О том, чтобы было чем верить, и с кем молчать, и о чём молчать.

Третий круг мы прошли в полной тишине. Никто не пел. Слышно было, как где-то далеко внизу, в корнях, глухо шумит вода, и как дышит Елена рядом.

— Третий круг — о пути, — сказал Радомир, когда мы встали. — О том, что идти вам вместе до последнего порога.

Он взял наши руки и сложил их одну поверх другой — мою снизу, её сверху, — и обвязал шнуром, на котором висели два желудя.

— Идите, — сказал он. — И пусть то, что видело вас здесь, вспоминает вас там.

Веденея и Радомир призвали на молодых благословение Богов, а молодожёны обошли три раза вокруг священного дерева, призывая в свидетели богов, чуров и берегинь места. Осыпав молодых хмелем и рожью «на счастье», постелили вышитый рушник на землю.

После обряда на поляне началось обычное, земное, человеческое движение: гости подходили, обнимали, поздравляли, ведьмочки разносили пряники и стаканы с мёдом.

Волконский поправил мне перевязь на плече, как когда-то правил в детстве воротник рубахи.

— Теперь у тебя будет не одна дорога, — сказал он, — а две. И обе твои. Смотри не путай.

— Не буду, крёстный.

К деду с бабушкой подошла Елена — поклонилась низко, по-старинному.

— Примите меня, батюшка Михайло Васильевич, матушка Арина Родионовна.

— Ишь ты, — дед постучал посохом, разом подобрев лицом. — «Примите». Хорошая девка. Хорошая. Принимаю.

— Иди сюда, деточка, — бабушка Арина притянула её к себе и поцеловала в лоб. — Не бойся никого. Теперь за тобой — весь наш род.

Потом Верховные ведьмы подняли посохи:

— А теперь, гости дорогие, ступайте на опушку, а нам нужно провести еще один обряд.

Переглянувшись, гости пошли обратно по тропе — гуськом, как и пришли, только теперь впереди шёл уже не Радомир, а Вышата с факелом. Лес пропускал их так же молча, как и входил.