Когда последний факел скрылся в деревьях, на поляне осталось четверо: я, Елена, Радомир и она — Йогиня.

Йогиня вышла из-за изваяния Велеса — я и не заметил, как она там оказалась. Она была выше прочих женщин ростом, в длинном одеянии, которое трудно было назвать и платьем, и балахоном с глазами, которые не блестели, а будто собирали на себя весь свет поляны.

Она не поклонилась ни мне, ни Елене. Она прошла между нами, будто нас и не было в её чертеже, остановилась перед Дубом шагах в трёх и замерла.

Потом медленно, без суеты, раскинула руки и всем телом прильнула к стволу.

И я увидел, как её ладони легли в самые глубокие морщины коры — будто искали именно их, будто знали этот ствол наощупь. Она закрыла глаза и стояла так долго: минуту, две, три. Ветра не было, но листья на верхних ветвях шевелились.

Когда она развернулась к нам, лицо у неё было спокойное, а глаза — как два колодца.

— Иди сюда, княжна, — сказала она. — Я проведу обряд магии Жизни, который сделает тебя, Елена, бессмертной.

Елена посмотрела на меня. Я ничего не сказал — это был её выбор, и она это знала.

— Что мне делать? — спросила она.

— Прижмись к Дубу, — ответила Йогиня. — Всем телом. Щекой, ладонями, грудью. И почувствуй единение с ним. Не думай ни о чём: ни о доме, ни о муже, ни о страхе. Только он и ты.

Елена подошла, подняла руки и прижалась к стволу — так, как минуту назад прижималась Йогиня. Белое платье её легло на чёрную кору, и было в этом что-то такое, от чего у меня перехватило горло.

— Дыши, — сказала Йогиня. — Медленно. Считай его вдохи, а не свои.

И начала читать.

Слова были непонятные — ни на нашем, ни на латинском, ни на каком из тех, что я знал, — гортанные, длинные, цепляющиеся одно за другое. Они не звенели, а ложились, как тяжёлые капли, и каждая следующая будто продолжала предыдущую.

Остальные ведьмы, стоявшие полукругом, подхватили — сначала одна, потом вторая, третья, — и непонятные слова наполнили тишину леса, и тишина эта подалась и раздалась, будто стены.

Ветви Дуба начали раскачиваться.

Ветра не было — ни у земли, ни наверху. Но листья шли волной от ствола к краям, и венки на ветвях поворачивались на шнурах, сами.

— Смотри в Дуб, — сказала мне Йогиня, не прекращая читать. — Не на неё. На Дуб. Дереву больно бывает.

И тут по верхним листьям прошёл свет — как будто в кроне кто-то изнутри зажёг свечу. Он рос, расползался по ветвям, спускался к нижним, добрался до ствола и пошёл по нему вниз, к тому месту, где стояла Елена.

Небо раскрылось.

Гром ударил один раз, коротко, сухо, как выстрел, — и вспышка молнии ударила с неба прямо в Дуб.

Я рванулся вперёд, но меня держали — Радомир, рукой, крепко, как держат оступившегося на краю.

Дуб стоял. Он стоял спокойно, будто эта молния была ему не первая и не последняя. Только трещина прошла по коре — от ветвей вниз, тонкая, светящаяся изнутри, — и погасла. И все венки разом, как один, повернулись к Елене.

— Дыши, — сказала Йогиня. — Не разжимай рук.

Елена дышала. Я слышал её дыхание отсюда — ровное, медленное, не испуганное. Тогда я понял, что всё закончилось.

Йогиня оборвала пение, и ведьмы смолкли за ней. Только было слышно, как в корнях далеко внизу, в подземной воде, отдаётся гул — будто там прошло и остановилось что-то большое.

Елена оторвалась от ствола, обернулась. Платье её было белое, как и прежде, ни пятна на нём, только на левой ладони остался тонкий след коры — как отпечаток.

— Вот ты и обрела вечную жизнь, княжна, — сказала Йогиня.

Елена посмотрела на свои руки, потом на Ду́б, потом на меня.

— Я… — она замолчала, подыскивая слово, и вдруг улыбнулась: — Я думала, будет больно.

— Больно бывает тому, кто идёт против, — сказала Йогиня. — А ты шла по течению. Река всегда находит русло.

Она повернулась к нам, и лицо её — впервые за вечер — стало просто усталым, человеческим, улыбающимся.

— Всё, — объявила она Радомиру тоном, каким говорят «на сегодня довольно». — Ведите её домой.

Радомир поднял посох.

— Тропа помнит вас, — сказал он. — Идите так же, как шли: друг за другом, и не оглядывайтесь.

Мы пошли. Я — впереди, Елена — за мной, и она держалась за край моего плаща, как держится человек, который только что стоял на краю и теперь идёт по обычной земле.

На поляне за нами ещё долго было светло.

Нас ждали, гости удивленно смотрели в небо, не понимая причины проявления грозы. Мы с Еленой став мужем и женой сели вместе, с нами ехал на переднем сиденье мой крестный.

Наконец кортеж переехал мост и город раскрылся во всей своей красе.

Князь Волконский выглянул в окно и долго молчал, глядя на город.

— Не изменился, — сказал он наконец. — Я его в последний раз видел, когда ты ещё под стол пешком ходил. Думал, за эти годы что-нибудь да перестроят, перелицуют под столичную моду. А он вон — стоит.

— Верховные ведьмы не любят перестраивать, — отозвался я. — Они любят, чтобы всё оставалось так, как было до нас, и так, как будет после.

— Это я заметил, — сухо усмехнулся крестный. — По твоей невесте тоже заметно.

У самых городских врат нас уже ждали. Вдоль дороги стояли ведьмочки в белых и зелёных платьях, каждая с корзиной — и из корзин, под общий смех и визг детворы, полетели на дорогу лепестки. Мальчишки-подростки из предместья, забравшись на стволы старых вязов, свесились вниз, чтобы разглядеть свадебный поезд, и один из них, самый смелый, крикнул:

— Княжну везут! Княжну везут!

— Не кричи, дурень, — шикнул на него второй, — это невеста Ведьмака. Понимать надо.

— А какая разница?

— Большая. Ведьмак — он наш. Стало быть, и она наша, светлоградская.

Я услышал это через открытое окно, и Елена, сидевшая рядом, тоже услышала. Она повернула голову, посмотрела на меня и очень тихо сказала:

— Стало быть, и я теперь ваша. Мне это нравится больше, чем всё, что мне говорили за последние месяцы в столице.

— Здесь все так говорят, — ответил я. — И это не вежливость. Это правда.

Над вратами, между двумя резными столбами, висела гирлянда из живых дубовых веток, перевитая красной нитью. Радомир, ехавший в голове поезда, остановил коня и поднял посох — поезд встал.

— Прежде чем поезд войдёт в город, — объявил он громко, — надобно спросить у места дозволения и поблагодарить его за приют.

— Это обязательно? — полюбопытствовал императорский шурин, молодой княжич с усиками, ехавший в третьей машине и до сих пор смотревший на всё с видом человека, которого завезли в этнографический музей.

— Обязательно, ваша светлость, — вежливо, но без тени уступчивости ответил Радомир. — В столице у вас свои обязательства перед государем. А здесь у нас свои — перед местом.

Княжич хотел что-то возразить, но поймал взгляд императора — и промолчал. Император же, напротив, вышел из машины сам, тяжело ступил на землю, снял шапку и поклонился в сторону ворот.

Верховные ведьмы вышли и направились пешими. Три фигуры в тёмных долгих одеждах шли по дороге медленно, без всякой торжественности, и толпа при этом смолкла сама собой — никто не приказывал.

— Добро пожаловать домой, — сказала Веденея. Она не поклонилась ни императорской родне, ни Великому князю: поклонилась она только Елене. — Ты долго сбиралась, доченька. Мы тебя заждались.

— Я собиралась, — ответила Елена, — как собирается река, впадающая в море. Не по своей воле, а по своему течению.

Веденея выслушала это, чуть склонила голову набок и, кажется, осталась довольна.

Город встретил нас колоколами. Не церковными — здешними, витыми из меди и серебряных нитей, что висят на воротах крепости и звонят не языком, а ветром. Гостей разместили в гостевых домах у площади, и я видел, как императорские дамы, ещё час назад сдержанные и церемонные, теперь перегибались через перила и разглядывали мостовую, вымощенную речным камнем с прожилками.

— Камни светятся, — ахнула одна из кузин, оборачиваясь ко мне. — Серёжа, почему они светятся?